МаРи

Пролог

Жаркое солнце скрылось за тёмными, внезапно набежавшими на небо тучами.

 

— Беги, Наташка! — послышался звонкий хохот, и две подружки разом выскочили из воды. Натянули сарафаны на купальники, схватили сандалии — и бегом, в деревню. Неслись, только пятки сверкали. Тоненькие, высокие — только пятнадцать обеим минуло нынешней зимой. Закадычные подруги, как и их матери, которые и забеременеть умудрились почти в одно и то же время.

Наташка — сероглазая, русоволосая с широкоскулым, всегда улыбчивым лицом, бежала, размахивая руками с зажатыми в них сандалиями, и часто спотыкалась, когда спускалась с пригорка.

Нюрка или Анна, Анечка — чуть меньше ростом, карие глаза задорно блестят, тёмные буйные кудри — гордость бабушки и вечная беда внучки (попробуй-ка их укроти); чувственный изгиб губ, который уже сейчас сводит с ума всех окрестных мальчишек…

 

— Нюрка, догоняй! — кричит Наташка и смеётся.

 

Первые тяжёлые капли срываются с неба и взметают пыль на старой, давно кем-то протоптанной тропинке, по которой так спешат добраться домой до грозы подружки.

 

Вот уже и деревня. Два дома рядом — их дома. Наташкин — маленький, выкрашенный небесно-голубой краской, с белыми резными наличниками, словно кружевом обрамляющими окна. Нюркин дом — травянисто-зелёного оттенка, с буйно разросшимся палисадником и выложенной к крыльцу каменной широкой дорожкой.

 

Вдалеке грянул гром, девчонки взвизгнули и почти что кубарем скатились с пригорка. Гроза наступала. Вот уже над речкой мелькают зигзаги молний, сменяющиеся громовыми раскатами, и ветер, стремительно набирающий силу, пригибает к земле тоненькие стволы молодых берёз.

 

Наташка машет Нюрке рукой и скрывается в доме. Бросает сандалии за дверью крыльца, забегает в сени и выглядывает в маленькое окошечко: успела ли мама снять бельё. Потом, не снимая сарафана, стягивает ещё влажный купальник и бросает в корзину. В сенях прохладно. То, что надо после густого и горячего воздуха улицы.

 

Молодая женщина наблюдает за скачущими по водной глади реки солнечными бликами и даже не замечает бегущих по щекам слёз. Светлые воспоминания порой причиняют боль. Нет больше весёлых девчонок, Нюрки и Наташки, теперь они видятся редко, да и Нюркой Анну Васильевну Штоссель никто не называет. Тринадцать лет назад уезжала из деревни в Москву девочка с худеньким личиком и острыми коленками, а вернулась — погостить — молодая, стройная и уже замужняя женщина. Анна закончила МГУ с отличием и на стажировке в Германии встретила будущего мужа, Мартина. Буйные кудри превратились в тщательно уложенные локоны, а колени всегда были прикрыты платьем или узкими брюками.

 

Изменилась и Наташка. Внезапная смерть матери подкосила всю их семью: отец спился от горя, а на семнадцатилетнюю Наташку свалилась забота о доме и о младшей сестрёнке, десятилетней Сонечке.

 

Мечте о карьере хирурга не суждено было сбыться. Думать о себе совсем не было времени. Надо было растить сестру и не давать отцу пропивать отложенные на пропитание деньги.

С личной жизнью тоже не заладилось. Вернувшийся из армии Олег не захотел ждать, когда подрастёт Сонечка, и через год женился на её бывшей однокласснице.

 

Одно хорошо — с работой ей помог старый папин друг, начальник почтового отделения, и вот уже больше десяти лет она работает почтальоном. Летом — на велосипеде, зимой Санька Жарков возит на почтовой машине.

 

Так и несётся её жизнь по кругу: работа, дом, работа… Соня выросла, закончила школу и уехала, как когда-то Нюрка, Москву покорять. Отца не стало ещё раньше. Сердце не выдержало. То ли количества спиртного, то ли одиночества… Потеряв жену, он потерял и смысл жизни, а то, что в детях его найти не смог, так то было на его совести. Наташка обижалась на него, но судить не хотела. А теперь, когда совсем одна осталась, о прошлом думать и вспоминать не хотела. Слишком больно — вспоминать.

 

Наташка могла бы сойти с ума от одиночества, если бы не Ритка. Ритка — плод её фантазии, живостью и практической смёткой напоминающая Скарлетт О’Хара, а умением с достоинством принимать удары судьбы — была похожа на Джейн Эйр.

Ритку жизнь била нещадно, а мужчины слетались на неё, как пчёлы на мёд, правда, всегда между ними глухой стеной вставала Риткина верность без вести пропавшему в Афганистане мужу.

 

Ритка родилась на разлинованных листах школьной тетрадки где-то через месяц после смерти матери. Сотни книг, прочитанных за семнадцать лет, и отчаяние вперемешку с одиночеством и невозможностью выговориться (Сонька была ещё мала для таких разговоров) — сыграли свою роль. Наташка начала писать. Годы шли, и маленькая история о девушке из небольшого приморского городка превратилась в сагу её жизни и любви.

 

1.

Нюрка приехала под Новый Год, исхудавшая, измученная судебными тяжбами затянувшегося развода и сразу как-то растерявшая весь свой лоск, нажитый за пять лет брака с состоятельным Мартином Штосселем.

 

— Наташка, вот скажи мне, за что он со мной так? Я же ради него, для него всё делала! — жаловалась ей подруга, нервно затягиваясь сигаретой, — Пироги, супы — всё, как мама учила, салоны красоты, одежда из дорогих бутиков — для него. Даже когда он аборт потребовал сделать — сделала. Чуть с ума тогда не сошла, но и на этот кошмар ради него пошла, представляешь?

 

Наташка и представить такого не могла, даже пытаться не хотела, но подруге согласно кивала. Поддерживала. И как ей помочь — не знала. Ведь это не ей, Наташке, изменил муж, а потом ещё и развода потребовал.

Нюрка, хваткая и бойкая по жизни, супругой была удивительно тихой и покладистой. Любила своего Мартина до безумия. Наверное, могла бы и измену простить, но муж оставаться с женой не желал, новой страстью загорелся и тоже — русской.

 

Нюрка плакала, умоляла, даже истерики закатывала, но удержать его не смогла. Тогда тихая и любящая Энн, как он её называл, исчезла, и на смену ей появилась Анна Васильевна — цепкая, с холодным разумом, она отсудила у бывшего мужа и издательский бизнес, и квартиру в центре Москвы.

 

— От него не убудет! — заявила она Наташке, размазывая чёрные от туши потоки слёз по щекам.

 

Только с подругой она могла быть самой собой и теперь жалела, что так редко приезжала в деревню.

 

— Эх, Наташка, невезучие мы с тобой, ох, невезучие. Ничего-то хорошего в жизни у нас нет. Ни мужиков хороших, ни детей, ничего… — Нюрка поболтала в чашке дорогущее Пино Гриджио и потянулась за кусочком сыра. — Да и мужиков теперь нормальных нет. Обмельчал мужик-то. Что мой Мартин, что твой Олежек — полные козлы. Помнишь, как он тебе и луну, и звёзды обещал? А что вышло?

 

Наташка вздохнула.

 

— Вот-вот, — вещала Нюрка, — вышел полный писец. Как до дела дошло — так в кусты. А любил бы по-настоящему, так и ждал бы, сколько нужно. Или, вообще, помогал бы Соньку растить. Дааа… Наташ, а, Наташ? А поедем со мной в Москву. Будем вместе жить.

 

— Какая Москва, Нюр? — расстроилась Наташа. — А Зорьку я куда дену?

 

— Продай. Или «такая корова нужна самому»? — Нюрка рассмеялась и долила вино в чашку, — Ну хочешь, я маму попрошу за твоей Зорькой присмотреть?

 

Наташка ничего не сказала. Только задумалась крепко.

А, может, правда уехать? Ну что её здесь ждёт? Опротивевшая работа и одиночество? Постоянный «день Сурка» какой-то… И перспектив никаких. С другой стороны — на что можно надеяться теперь, когда столько лет прошло — и всё впустую? Разве в тридцать меняют жизнь вот так — резко и бесповоротно?

 

Оказалось, что последний вопрос она задала вслух.

 

— А почему не меняют? — посмотрела на неё Нюрка. — В любом возрасте можно на другую дорогу свернуть. Да и что такое — возраст? Всего лишь цифры. Всё самое главное — вот тут, — она выразительно постучала пальцем по лбу. — Люди в шестьдесят разводятся и любовников себе заводят, а ты говоришь — тридцать. А что такое тридцать лет в наше время? Да практически младенческий возраст! Кто-то в эти годы до сих пор под мамкиным боком живёт, а ты вон в одиночку сестру подняла. Ты же молодость свою ей отдала, никакой личной жизни не видела, а получила что? Ничего. Даже простого «спасибо». Пора своей жизнью жить. А здесь, в этом, извини меня, мухосранске, тебе ничего не светит. Одни старики да алкоголики в деревне остались. Оно тебе надо?

 

«Не надо, — подумала Наташка, — не надо.»

 

— Ну что, поедешь? — хитро прищурилась Нюрка.

 

— А поеду! — решила Наташа.

 

— Наташка! — подруга задушила её в объятиях, потом вскочила из-за стола и убежала на кухню. Вернулась через пару минут с уже откупоренной бутылкой.

 

— Это нужно отметить, -торжественно провозгласила она и наполнила чашки.

 

***

 

 

 

Переезд Наташки запланировали провести после Нового года. К тому же, нужно было найти того, кто будет следить за домом и коровой.

 

Ранним утром, чуть рассвело, Наташка привычно доила Зорьку и думала о том, сможет ли она прижиться в таком большом городе. Корова как-то по-особому грустно мычала, словно знала, что скоро хозяйка оставит её на чужого человека. А, может, у Наташки просто слишком разыгралось воображение. Не так-то легко было оставлять родные места, где каждая травиночка дышит воспоминаниями, пусть не всегда счастливыми, конечно, но ведь здесь, в Ёлкино, прошла вся её жизнь.

 

«В крайнем случае, — решила Наташа, — можно вернуться обратно, если ничего не выйдет.»