Колокол

Виктор Шендерович

― ... Я сейчас говорю, тем не менее, о знаках, которые нам совершенно очевидно рассылаются. Можно, конечно, не видеть этих знаков и говорить о независимости правосудия. Я все время цитирую, как я слышал о независимости правосудия от нашего прекрасного юного тогда молодого президента в 2001 году. В январе. Который нам объяснял, что в деле Гусинского нет, потом объяснял, что в деле Ходорковского нет. И ни в каком деле у нас нет, у нас суды независимые. Он нам терпеливо как юрист объясняет, что у нас независимые суды. Только за время его правления бессменного суды превратились, просто лежат, в труху размолото правосудие. Вообще само представление о правосудии. Более того, мы сравнивали с ужасом иногда от советских отсечек, сегодня кто-то заметил, что в советское время, чтобы 77-летнего человека реально посадить вот так жестко, это нужны были очень серьезные основания. Советские судьи, не было там таких отмашек. Вот таких, по таким поводам, по крайней мере. По крайней мере, я говорю про позднее советское время. Персонального сведения счета не было. И здесь очень важен вопрос, интересен, не столько важен, сколько просто любопытен даже я бы сказал вопрос. До какой степени буквально в этом случае с Пономаревым ... до какой степени президент вообще в курсе того, что произошло. Это вопрос очень любопытный и важный. Потому что так сказать, общее классовое направление ветра и соответственно флюгера мы понимаем. И это решение могло быть прямо демонстративно связано с решением ЕСПЧ, как бы ответ. Ответ такой в нашем стиле, что мы не прогнемся. Вы нас к чему-то приговариваете, нам плевать на это. Мы демонстративно посадим одного из самых старых репутационно чистых правозащитников. Чтобы вы просто понимали, что нам плевать, что вы о нас думаете. Либо это демонстративная посадка, в этом случае без путина, безусловно, не обошлось. Без прямого знания об этом. Либо это просто общая закупорка вен. Шекспир писал про такого администратора по фамилии Мальволио, у него были закупорены вены на ногах. Он сам себе перемотал ленточками. Тут закупорка головы. Довольно плотная. До какой степени он вообще в курсе. До какой степени это управляется в ручном режиме, а до какой степени это просто созданная система, на ключевых постах совершенно бесстыжие и верные люди…

 

Маша Майерс

― Как вы отвечаете на этот вопрос?

 

В. Шендерович

― У меня нет ответа.

 

М. Майерс

― Ну потому что это две совершенно разные, тем не менее…

 

В. Шендерович

― Нет, это два проявления, две симптоматики одной болезни. Болезнь называется авторитаризм. Абсолютная власть. Называется болезнь.

 

М. Майерс

― …это все-таки тоталитаризм.

 

В. Шендерович

― Нет, тем не менее, в данном случае вот-вот, хорошо, правильно. Вопрос это уже для политологов, где находится рычажок сейчас. На позднем авторитаризме или раннем тоталитаризме. До какой степени мы Венесуэла, до какой Узбекистан. Или кто-то еще. Это уже для политологов, чтобы они ... сказали, как по их мнению это называется ... Я в данном случае только фиксирую. Это не имеет в любом случае ничего общего с демократическим институтом разделения властей. К инструменту разделения властей. Это власть, по-испански – хунта. С 6-го года мы примерно, нет с 14-го, вот когда был разгон марша несогласных в 6-м году, первое кровопролитие демонстративное. Демонстративно-незаконное кровопролитие. Когда уже они не делали вид, как в случае с делом Ходорковского или НТВ. Когда они не играли в закон. Они просто сказали: нас больше, мы собрали ОМОН со всего, вас три тысячи, а мы 6-9 тысяч. Или сколько было ОМОНа. Со всей страны. Мы вас будем лупить по головам, чтобы вы знали, кто здесь хозяин. Это в чистом виде полицейский режим. Дальше оно колебалось, эти синусоиды ходили туда-сюда, был Медведев, когда было помягче, и, тем не менее, было второе дело, была и грузинская война. И второе дело Ходорковского, и аресты беззаконные. И так далее. Когда-то доходило в 14-м году весной до уже полной фашизации, такой просто официальной. Вплоть до полного совпадения лексики с фашистской. Напомню, что в оборот вошло «национал-предатели». Потом это снова как-то немножко помягчело. Оно вот так ходит. Но ходит оно именно в этом описанном нами сейчас диапазоне. Между тяжелым авторитаризмом и таким уже начинающим тоталитаризмом полным. Это важный вопрос. Но можно только зафиксировать, что никакого отношения вообще ни к закону, ни к правам человека, ни к чему, ни к какой демократии, никакому разделению властей это не имеет. Что судебная власть абсолютно разрушена. И люстрация должна быть начата я думаю, если это когда-нибудь состоится, если будет не пугачевщина, а какой-нибудь процесс легитимный, то начинать надо конечно, с люстрации судей. Потому что за эту цепь может быть можно вытащить все остальное.

 

М. Майерс

― А заканчивать кем?

 

В. Шендерович

― Там длинный список. Там огромный уголовный список.

...........................................

В. Шендерович

― ...В конце 40-х годов, начале 50-х в Германии было посажено чуть больше по солженицынским, по-моему, данным, у него, по крайней мере, читал – 600 с лишним, 600-700 тысяч человек были осуждены. Был Нюрнбергский процесс большой. Были потом, Нюрнбергский процесс, легший в основу фильма, процесс менее известный – над судьями. Именно над судьями. А всего осуждено 600 с лишним тысяч членов НСДАП. Много это или мало. До мышей это или не до мышей. Это кому как кажется. И в 60-х годах добрые люди говорили: оставьте их в покое. В Германии. Дайте состариться, старые люди.

 

М. Майерс

― Тогда они еще были молодые.

 

В. Шендерович

― Нет, ну кто-то был уже старый.

 

М. Майерс

― В этом смысле гораздо интереснее наблюдать, как они сейчас там 90-летних своих охранников выковыривают то из Аргентины…

 

В. Шендерович

― Совершенно верно. И правильно делают, что выковыривают. Дальше вопрос жесткости наказания. Чтобы с этим 95-летним охранником Освенцима не делать то, что он делал с евреями. Нет, с ним этого делать не надо. Но осудить его надо. Опозорить его надо. Чтобы его дети стеснялись этого имени – надо. Чтобы покаялись – надо. Чтобы извинились, если они способны на это – надо. Обязательно. И как говорилось в пошлой советской: это нужно не мертвым, это нужно живым. Это нужно для установления правил. Это нужно не для того чтобы этого человека именно наказать, это нужно, чтобы люди понимали. Отличали добро от зла. В нашем случае, когда ты иронически говоришь «до мышей», с понятной отрицательной коннотацией, у нас сейчас бронтозавры на свободе. Не то что мыши. Мышей не будет, у нас бронтозавры пока, бронтозавры политические руководят и решают судьбы. И они в полном почете умирают. И самый яркий пример из советского, самый яркий для меня – что следователь, который лично убивал, пытал и убивал академика Вавилова. Следователь Хват. Умер в полном почете, весь в орденах, в персональных пенсиях. И так далее...