тоньше шелухи
Что наши клятвы?
Горчица на краю тарелки.
Что наша гордость?
Петрушка, прилипшая к зубам вилки
и смытая в канализацию.
Да и любовь — не алмаз.
Скорее — пузырёк на кипящем варенье:
вспыхнул, дрогнул,
и снова — сироп.
Мы носим сердца,
как официант носит поднос
по палубе во время шторма.
Чуть качнулось — и всё:
хрусталь — в созвездия,
вино — в древесные кольца,
имена — в птичий крик.
Мы так начищаем ботинки,
будто они перейдут по наследству облакам.
Мы так бережём поцелуи,
словно губы сделаны из талого снега.
«Навсегда» — ярлык на пустой банке,
где ветер маринует ангельские перья.
Вчерашний ребёнок —
пуговица, оторвавшаяся от семейного пальто.
Сегодняшний старик —
скорлупа,
в которой ещё пахнет птенцом.
Не плачь.
Время — повар,
который не пробует блюда.
Ссыпал.
Помешал.
Подал.
Что остаётся?
Запах хлеба на пустой доске.
След чашки на деревянном столе.
И ложка,
в которой ещё отражается небо,
хотя есть уже некому.
Вот и вся вечность.
Тоньше луковой шелухи.
И если уж существовать —
то так, как майонез на перепелином яйце:
избыточно,
необъяснимо,
смешно —
и ослепительно на одно мгновение.
