Случайный крест
Два крыла свисают за спиной, как два огромных горя.
Они не поднимают в воздух, они вжимают в землю,
и каждое перо вколочено под лопатку гвоздём.
Первое горе — белое. Оно линяет тихо, по ночам.
Утром ты находишь на подушке сухой пух,
как будто кто-то
ощипывал тебя, пока ты спал,
готовил к похоронам или к свадьбе,
но забыл сказать, к чему именно.
Второе горе — тёмное. Оно не линяет.
Оно растёт внутрь, врастает в кость,
и если дёрнуть резко — хлынет кровь,
не из стержня пера, а изнутри, из той самой трубки,
по которой раньше шёл чистый полёт.
Ты пробовал взлететь. Все пробуют.
Встаёшь на подоконник, разводишь крылья —
и они закрывают небо полностью,
как глухие ставни в доме, где умер кто-то важный,
и соседи из уважения не открывают окна неделю.
Внизу — асфальт. Обычный, серый, равнодушный.
Он не злой и не добрый, он просто твёрдый.
Он не виноват, что твои крылья
не созданы держать тебя в воздухе.
Они созданы для другого — чтобы помнить тяжесть
того, что когда-то умело летать.
Иногда чужой ветер всё-таки берёт тебя
на секунду, на полторы, не больше.
И в эту секунду кажется: вот оно,
сейчас оторвёшься.
Но это просто крылья меняют положение,
неловко, как меняют позу на долгих похоронах,
когда стоять уже невозможно, а уйти — нельзя.
Чужие птицы пролетают мимо.
Они лёгкие, они однокрылые горем.
У них есть запас — второе крыло ещё чистое,
оно работает, оно держит баланс.
Они смотрят на тебя сверху вниз без жалости.
Жалость птицам без надобности,
им хватает любопытства и голода.
Ты складываешь крылья на ночь,
оборачиваешься в них, как в одеяло,
сшитое из двух разных тканей.
Одна — холодная, плотная, зимняя.
Другая ещё хранит слабый запах лета.
Того лета, которое было, когда у тебя
не было ни одного крыла.
А были просто плечи. Узкие, сухие плечи человека,
который мог обнимать, не раня того, кого обнимает.
Никто не спрашивает, откуда они взялись.
Спрашивают только — болит ли?
И ты отвечаешь правду: не болит.
Просто тяжело. Просто после семи вечера
становится трудно дышать под их весом.
Просто иногда хочется взять нож
и отрезать их к чёрту.
Но это как отрезать собственную память —
вместе с горем уйдёт и то, ради чего горевать стоило.
Так и живёшь — между двух чёрных теней,
которые крылья отбрасывают на талый снег.
Случайный крест, два пересекшихся луча.
Прохожие иногда останавливаются, смотрят под ноги,
думают: «Какая странная тень».
А потом идут дальше.
У каждого свой груз за спиной,
просто не у каждого он виден со стороны.
А весной, когда другие птицы начинают строить гнёзда,
ты стоишь во дворе, смотришь, как они таскают веточки,
и думаешь:
вот бы и мне из того, что я ношу за спиной,
свить что-то.
Не гнездо, нет.
Просто форму,
в которой можно будет наконец
перестать стоять.
И сесть.
