Точка срыва
Два мира, как два воспалённых гноя,
С корнем рвутся наружу, ломая ключицы.
Земной наш уют и чужое… живое?
В бешеном споре воздух горчит.
Выше — только слепая, звенящая синь,
Пепел от космолётов оседает на стынь.
Да плевать на орбиты! Изнутри разрывает земное.
Взмывают. Зубы сводит от стального воя пришельцев.
Хруст. Рваный хлыст дыхания. Летишь сквозь дым.
Первый мир — калёная цепь земного быта: ипотеки, пробки, кредиты,
Стянувшие рёбра до хруста.
Второй — ржавый гвоздь инопланетного зонда в затылке.
Инопланетяне ухмыляются: «Сдавайся, кожаный».
Скован ими. И между ними чернеет бездна.
Скрежещет. Тварь в скафандре визжит у горла.
Толчок!
Срыв.
Навзничь.
В лед.
Лицом.
Куда блевать этой болью — на марсианский грунт или родной асфальт?
Света нет. Вместо глаз — угольная слепота.
Лишь два мира. Два чертовых лезвия,
Вросших в лопатки прямо из хроник фантастики. В них зола
Выжженных до костей веков.
Два пудовых,
Грохочущих мира.
Тянут вниз, к чертям в преисподнюю,
Где кости ломает местная стужа.
Там, где замёрзла слюна,
Где горлом идет тишина.
Черная,
Холодная,
Жирная тишина вселенной.
