Наконец-то мы остались одни. Я и Эрда. Эрда и я. Мы очень долго шли к этому. Наконец мы одни. И никто не в силах нам помешать…

Она присела у окна, свет десятой луны падал на её обнажённые плечи, словно волшебный ковёр или палантин, скрывающий серебро нежного, неземного тела… Эрда, в общем-то, и была чем-то неземным – её предки основали первую колонию на Фобосе, жутком спутнике Марса. Я встретил её там… Среди бескрайней, раскалённой добела пустыни, среди бесснежного декабря. Я научил её жить, различать краски мира, мелодии Вселенной, я научил её музыке… Она была прекрасной ученицей. Как и любой ученик, Эрда очень быстро превзошла своего учителя… Что мне оставалось делать? Лишь скромно уйти в тень, стать незаметнее ночного ветра и клинка убийцы. О, Эрда! Как мы далеки… Я любовался её дивной (даже по земным меркам) фигурой, точёной грудью, серебряным водопадом, низвергающимся на покатые плечи… Её волосы были её одеждой. Самой любимой одеждой. Нет, конечно же, при встрече с экипажем или генералом фон Драубом, ей приходилось заточать тело в тиски униформы (тёмно-бордовой блузки из плексигласа и юбки до колен строгого чёрного цвета из искусственного шёлка), боевого экзоскелета, но, когда мы оставались наедине, ей не было нужды притворяться обычной женщиной с планеты Земля… Ей не было нужды притворяться вообще. Эрда не нуждалась ни в чём и никогда. Я заботился об этом. Заботился как мог. Вчера мне пришлось убить Теренса МакЛоя, чтобы стать владельцем контрольного пакета акций «Арбон Энтерпрайз» - компании, поставляющей боевую технику в самые различные уголки необъятной Вселенной, которая, впрочем, потеряла свою необъятность с тех самых пор, как мы научились петь. Петь её ритмы. Я был одним из первых. Подопытной крысой. Кроликом, безжалостно препарируемым осторожно-холодным скальпелем. Раз – сверк – два – сверк – три – отсечённая голова катится по цинковой поверхности стола, скользкой от пролитой крови и с чавкающим звуком шлёпается на выбеленный, простерилизованный пол. «Вот чёрт!», - слышится откуда-то с неба… Кажется, разговаривает пятно яркого света, отражающееся в остекленевших кроличьих глазах. Брезгливая морда врача приближается к отрубленной голове, морщит нос, двумя пальцами за кончик уха поднимает останки несчастного животного и выбрасывает в лоток для денатурализации… Туда же отправляется и иссечённое, распоротое, выпотрошенное тельце…

В той прошлой жизни меня звали Крис. Крис Хаммонд. Один из Первопроходцев, как позже стали называть нас люди. Немногие рискнувшие остаться на Земле… Тогда мне казалось, что мы совершаем благое дело, спасаем души, врачуем тела, даём Человеку второй шанс – шанс начать всё сначала. На другой Земле. С другими Адамом и Евой… Для этого мы и учились петь. Если бы тогда можно было представить, чем обернётся для нас любопытство, стремление заглянуть за край, запрыгнуть на радугу, побродить по Солнцу.

В той жизни я любил. Это не значит, что я не люблю Эрду. Это всего лишь значит, что моё сердце тогда принадлежало другой женщине. Да и я тогда был другим. Мне было девятнадцать, когда я встретил Джин. Она жила в трейлерном посёлке на границе Орегона, я – в маленьком городке Джеллоус-Виллидж – всего в пятидесяти милях к югу. Часто мы мечтали, уютно устроившись на крыше моего «чероки», о том, что однажды обязательно окажемся на одной из звёзд созвездия Большой Медведицы, поставим там дом, разобьём небольшой садик и станем жить, иногда, по большим праздникам, навещая родителей и старушку-Землю. Кто-то однажды сказал: «Самое страшное в мечте то, что она имеет свойство сбываться». С годами я понял на собственной шкуре свинцовую тяжесть каждого из этих слов…

Крис ходил в драных джинсах, раздолбанных «танках», с гордостью носил ядовито-зелёный ирокез вместо столь привычного в приличном обществе прямого пробора… Подобный имидж, впрочем, совершенно не мешал Крису грызть гранит антропологии, совершенствовать свои познания в физиологии, анатомии человеческого тела и выжимать из своей электрогитары космической скорости соло… Да, у этого бунтаря была собственная группа. Конечно, панк. Sex, Drugs & Rock-n-Roll. Я не случайно говорю о нём от третьего лица, словно бы с позиции отстранённого наблюдателя: между ним и мной – миллионы звёздных миль, наиглубочайшая пропасть, толщиной с конский волос, стекло, сквозь которое не пробивается ни солнечный свет, ни вибрации слов, ни шёпот шагов… Мы не видим друг друга, не знаем о существовании друг друга и благодарим всех Богов за это. Между нами Эрда. Между нами Песня. Одна лишь Песня. Оборванная на последней странице повесть, послание будущему доверенное водной глади, секрет, брошенный в объятия ветра…

Тот концерт я буду помнить всю оставшуюся жизнь. Хотя прошло столько лет, я легко могу описать в мельчайших деталях интерьер клуба, ощутить терпкий, чуть горьковатый запах дешёвого табака, кислый вкус пива на губах, пронзительный, сочащийся желанием, верой, страданием и безбрежной, беззаветной любовью взгляд Джин… Мы играли «Танго на могиле Истории» - наш хит. Всё шло как всегда. Джейк терзал барабаны, Соул рвал последние струны «басухи» и орал нечто нечленораздельное в оплёванный микрофон, публика сходила с ума, впрочем, это было обыденным делом на наших концертах… Подкатывалось время моего соло, моего звёздного часа, моей Джомолунгмы… Ещё два такта, четыре удара сердца Джейка, последний вскрик Соула и… Тишина.

Странное ощущение – я словно раздвоился: одна часть меня застыла на сцене с дегенеративной улыбкой и плотно зашторенными глазами, а другая… Другая стала музыкой, прилегла на призрачное ложе ветра и, растекаясь в окружающем пространстве, исчезла в чёрном, бархатистом мареве, словно тальком, присыпанном звёздной пыльцой. Мне было легко, груз тела исчез, не было чувства земного притяжения, не было ничего, кроме этой манящей, обволакивающей мглы… «Наверное, это и есть Смерть», - подумал я…

Полёт казался бесконечным… Мне было сладко парить в абсолютной неизвестности, я, как ребёнок, радовался возможности лицезреть чудо, нечто невозможное, невообразимое – я словно бы снова поверил в магию… Старый фокусник, лукавый взгляд из-под полей шляпы, полупустой зал. На сцене женщина в странном ящике. Взгляду доступно лишь вечно улыбающееся лицо, обнажённые по плечи руки и ноги в блестящих туфельках. В слепящем свете софитов кажется, что ноги ассистентки обуты в звёздную пыль… В тысячи тысяч твоих отражений, в полуденное Солнце… Барабанная дробь. На сцене появляется ассистент с пилой, небрежно закинутой за спину, она позвякивает при каждом шаге артиста. Для начала король иллюзии с напарником на глазах у восхищённой аудитории перепиливают бревно толщиной в три пальца и даже предлагают чурки желающим зрителям, но апофеоз наступает, как только безжалостная сталь пилы касается ужасного ящика с его невинной, продолжающей глупо улыбаться пленницей…

Яркий, ослепляющий свет, с невообразимой скоростью я лечу навстречу судьбе, в тщетной попытке защититься, отгородиться, спрятаться от всего происходящего, поднимаю руки, прикрываю лицо… Одна из звёзд начинает неумолимо расти и, наконец, заслоняет собой горизонт, становится небом, я падаю в небо, словно брошенный озорным малышом на середину озера камень. И сгораю… Должен был сгореть… Если бы имел тело… Вздох облегчения… Ближний слой облаков… А под ним…

Такой, наверное, видели Землю первые люди… Такой она и осталась в мечтах, образах, таким традиционно рисовали Рай… Я так хочу остаться здесь, остаться навсегда… Перехожу на бреющий полёт. Вот уже машут приветливо ветви здешних деревьев, странно знакомый ветер нашёптывает песни, протягивает руки, тянет к земле… Готов поклясться, что если бы можно было увидеть моё лицо, его, несомненно, украшала бы всепрощающая, абсолютно счастливая улыбка…

 

- Твою мать, Крис! Тебя реально накрыло! Чёрт! Ты запорол концерт, Чак выставил нас из клуба без цента, Мэри крутанула динамо прямо у меня под носом… Но я рад за тебя! Ты, похоже, единственный, кто словил кайф от сегодняшнего вечера.

- Ветер… Он такой добрый… Ласковый…

- Эй, чувак, хорош придуриваться! Чем ты так обкурился? Соул у тебя травка качественная была?

- Обижаешь. Собственная. Крис, - похлопывает меня по щеке, - пора вставать.

- Вставать? – нехотя открываю глаза, обвожу осоловевшим взглядом комнату, вижу знакомые рожи и снова отрубаюсь.

- Нет, парень, так дело не пойдёт! Проваливай с моего дивана! – Соул грубо сбрасывает меня с кровати, я ударяюсь лицом об пол, кажется, разбиваю нос. С трудом поднимаюсь на четвереньки, схватившись за ночной столик возле кровати, выпрямляюсь в полный рост, пошатываясь, иду в ванную. Чувство такое, будто кто-то ради смеха влил в меня три-четыре бутылки «Джека», разбавил это настойкой ипекакуаны и оставил в центре безлюдного парка… Меня выворачивает наизнанку… Поскользнувшись на влажном паркете, с размаху падаю в собственные рвотные массы… Тьма.

 

- Мистер Хаммонд, вы слышите меня? Если слышите, кивните.

 

- Где я?

 

- Вы в безопасности. На некоторое время вы останетесь здесь. Мы вынуждены вас изолировать.

 

- Изолировать меня? Я что, под арестом? Я совершил нечто противозаконное? Это психушка? Кто вы, в конце концов? Я никого не вижу!

 

- За то мы прекрасно вас видим, мистер Хаммонд. Знание наших имён ровным счётом ничем вам не поможет. Чем быстрее мы найдём общий язык, тем быстрее мы выпустим вас отсюда.

 

- Что вам от меня нужно?!

 

- Ничего из того, что вы могли бы представить. Вам знакома эта мелодия?

Из динамиков, надёжно завуалированных слоем фосфоресцирующего войлока, коим были обиты стены моего пристанища, вырвалось воплем о помощи, яростным набатом наше «Танго на могиле Истории»… Я стал выстукивать ритм, чередуя удары кулаком по гладкой пластиковой поверхности пола с полубеззвучным прикосновением головы к войлочной обивке стен.

- Вы не ответили!

- А что вы хотите услышать? Да, эта мелодия мне знакома. Через тридцать секунд будет моё соло. Вы фанат «Гвоздодёров»?

- Каких «Гвоздодёров»? Вы шутить изволите?! Поверьте, вы не в той ситуации…

- Я и не думал шутить, мистер… Может быть стоит, наконец, представиться?

- Зовите меня Шон.

- Просто Шон и всё?

- Вам этого мало?

- Ни в коем разе. Шон, так Шон. Так вот, Шон, я не люблю шутить, да и не умею. Всё, что я умею – резать желудки лягушек, жечь соло на своём «стратокастере» и писать музыку. «Гвоздодёры» - это моя группа. А это, - я указал на динамики, - наша самая популярная песня. «Танго на могиле Истории».

- Но на вашем последнем концерте своё соло вы так и не сыграли…

- Да, не сыграл. Значит вы всё-таки наш фанат. Обещаю вам презентовать наш последний диск с моим автографом, да что там! Я проведу вас за кулисы и вы сможете наблюдать за тем, как мы играем буквально изнутри… Лучшие билеты на наш следующий концерт… На две персоны… Да хоть на десять! Только выпустите меня отсюда!

- Мистер Хаммонд, мне кажется, вы слишком легкомысленно относитесь к сложившейся ситуации. Выйти отсюда вам может помочь лишь беспрекословное подчинение полученным приказам и честные ответы на поставленные вопросы. Итак, вы утверждаете, что музыку к «Танго» написали вы, так?

- Я не утверждаю, Шон, я знаю. Это моя музыка. Я – основной автор «Гвоздодёров». Я пишу музыку и большую часть текстов.

- Допустим. Вы принимаете наркотики?

- Иногда. Мы живём в свободной стране, в конце концов. Если я хочу сдохнуть, никто не вправе мешать мне!

- Вы правы. Никто и не собирается. Ещё вопрос: музыку вы пишете в состоянии наркотического опьянения?

- Я не настолько часто употребляю наркотики. Я покуриваю травку, ясно? На этом моё знакомство с миром растительных алкалоидов и морфинов заканчивается. Музыку я пишу всегда. Некоторые мелодии приходят во сне, некоторые, когда я пью утренний кофе, некоторые, когда беру гитару в руки… Довольны?!

- Доволен. Последний вопрос…

- Может, хватит?! Какого чёрта вы меня здесь держите?! Что, чёрт возьми, здесь происходит?!

- Успокойтесь, мистер Хаммонд. Всему своё время. Вы всё узнаете, а пока расскажите нам про Сад. Что вы видели?

- Какой ещё сад? Вы сами там случайно не обкурились? Моя матушка разбивала сад под самыми окнами, мы с Джин любили играть в салки в этом саду. Она так смеялась… Её смех напоминал тонкие колокольчики, её развевающиеся волосы – хрупкое кружево, её голос – Песню Песен…

- Вы издеваетесь над нами, Хаммонд?! Что за чертовщину вы здесь городите?! Я вас спрашиваю про Сад. Тот Сад, который вы увидели, когда перестали играть.

Тогда мне казалось, что я схожу с ума, казалось, что вот-вот я проснусь, и всё это закончится. Я молчал, я при всём желании не мог выдавить из себя ни слова.

- Мистер Хаммонд, почему вы молчите? Молчание вам не поможет! Всё, что вам может помочь – честный и обстоятельный ответ на поставленный нами вопрос.

- Откуда… - прошептал я сдавленным накатившимся неожиданно страхом голосом.

- Вопросы здесь задаём мы. Так что же вы видели, Крис?

- Я не помню. Помню только приближающуюся, стремительно приближающуюся землю… Деревья… И Ветер… Такой нежный Ветер, он умолял меня остаться, забыться… И я хотел этого… Потому, что это был Рай.

- Это была одна из малоизученных звёзд в созвездии Гончих Псов. Откуда вы узнали Ритм? Имя, Хаммонд! Имя!

- Какое имя? О чём вы?!

- Не притворяйтесь идиотом! Имя того человека, который отдал вам Ритм!

- Но мне никто не отдавал никакой Ритм… «Танго» написал я. До самого последнего такта. Если вам нужно имя, вы его уже знаете – Крис Хаммонд.

 

Осторожно, стараясь никого не разбудить, Джин пыталась проложить дорогу к своей кровати. Отчим, как всегда, дрых на старом разлапистом диване. Шкуру этого зверя уже давно прогрызли термиты сигаретных окурков. Джин ненавидела отчима, ненавидела мать, которая сделала самую разумную вещь – выбросилась из окна. Её тело напоминало гигантскую бабочку, распластавшуюся на скромной поверхности асфальта. Крови было много. Глаза смотрели чуть выше, чем корни узловатой ели, растущей во дворе дома, губы застыли в полукрике… Язык, прокушенный в нескольких местах сизым червём вывалился из распахнутого рта… Такой Джин запомнила свою мать. Такой она запомнила её навсегда. Такую её она возненавидела. А отчим постоянно распускал руки, грязными, сальными пальцами лапал её зад, мял ещё неразвитые груди, совал горлышко пивной бутылки в вагину… Ей было больно, было страшно, она пыталась вырываться… Это лишь ещё больше злило его. Недавно он начал её бить. Нещадно. До крови. Пару дней назад сломал ей руку. Обзывал шлюхой, гулящей девкой, требовал денег на виски. И снова бил. У этого зверя было два режима: пить и спать. Если он не спал, он пил, а когда пил – бил Джин. Поэтому Джин старалась как можно более бесшумно добраться до своей кровати.

«А может, решить всё разом? Эта мразь спит. Бензин в гараже. Нож на кухне. Большой нож – отчим любит стейк… Нет, нельзя… Боюсь, не смогу остановиться на одном ударе… Но как соблазнительно… Да не убоюсь я зла…»

- Джин, это ты?! Вернулась, стерва! Твоя мать была такой же шлюхой, как и ты! Она трахалась, как кошка с первым встречным! А я ей всё прощал! Слышишь, дрянь?! Я прощал её! Прощал! Про…

- Заткнись…

- Я всё слышу, сучка! Я всё слышу! Повтори-ка ещё раз, что ты там вякнула!

- Я сказала, заткнись, кусок ебучего говна! Заткнись, твою мать! Иначе я вырву твой поганый язык и затолкаю его в твою жопу, а после сделаю из тебя рождественскую индейку и съем на завтрак!

- Тварь…

- Вот и поговорили. Где ты, Крис?..

Локхарт перевернулся на другой бок, скрипнув проржавевшими пружинами, и продолжил бесконечное плаванье по безграничным просторам алкогольного бреда. Джин поднялась в свою комнату. Закрылась на замок (недавно врезала сама, пришлось пожертвовать ногтем среднего пальца). Устало сбросила косуху с плеч. Бросила взгляд в зеркало. Прозрачная поверхность привычно отразила нескладно скроенное тело девочки-подростка. Того переходного периода, когда девушка ещё остаётся девушкой, но первые проблески женственности уже ощущаются в походке, манере речи, взгляде… Тонкие, острые плечи, стройные длинные ноги, плотно затянутые в латекс джинс, рваная (по последней моде) чёлка слегка прикрывает острый, холодный взгляд зелёных с мягкими вкраплениями золота глаз. Крис называет их кошачьими. Крис… Где его черти носят? Вчера после концерта его еле дотащили до хаты Соула. Мы договаривались сегодня встретиться, но он не пришёл. Опять пьян. Опять пишет свою галиматью. Опять мажет стены собственным дерьмом… Как они меня все достали! Панки, свободные художники, алкаши, долбоёбы, наркоманы, тунеядцы, охреневающие педики и прочие говноеды. Всё надоело. Все надоели. Спать. Спать. Спать…

Джин ложится, не снимая обувь, на неразобранную кровать. И отправляется в путь. Она ищет Криса. Она хочет Криса. На лицо выползает непрошенная улыбка, шаловливая рука возится с пуговицей на джинсах, лезет за резинку трусиков…

 

- Мистер Хаммонд, так что вы видели в Саду?

- Мне кажется, я уже ответил вам на этот вопрос. Я видел Рай. Рай. Понимаете? Рай! РАЙ! Да разве вы можете знать, что такое РАЙ?! Вы, кучка жалких червей! Вы даже боитесь показаться мне!

- Мы ничего не боимся, Крис. Мы просто знаем, что бесполезно показывать лица трупу – он всё равно ничего не увидит…

- Но…

- Но?

- Но я ещё жив! Я жив, вашу мать! Жив!

- Может быть. А может, и нет. Всё относительно, мистер Хаммонд. Внимание на экран.

Стены тюрьмы Криса раздвинулись. Из образовавшегося проёма выплыла плазменная панель, с противным щелчком экран занял необходимую позицию и беззвучно включился. На экране замелькали знакомые лица. Вот Джин, вот Соул, вот Джейк… Они тащат под руки Криса… Вдруг Крис начинает кричать, вырываться из рук друзей. Его отпускают. Он, не сделав и двух шагов, падает, как подкошенный, бьётся в жутких конвульсиях, исходит слюной и кровью, осатанело бьётся затылком о брусчатку. Взгляд безумен. Тело выгибается дугой, раздаётся последний оглушающий вопль, вокруг уже собираются любопытные зрители… Тело опадает, затихает, остекленелый взгляд впивается в небо, струйка крови из уголка губ тянется к милосердию камня. Разочарованная публика расходится. Джейк пытается успокоить Джин, Соул вызывает 911. Реанимобиль приезжает достаточно быстро, но он не может опередить смерть. Прибывшие люди в белых халатах лишь разводят руками…

- Этого не может быть! Это какая-то злая шутка! Это не я!

- Это вы, Крис. Об этом есть соответствующая запись в журнале дежурного отделения интенсивной терапии. «Крис Хаммонд. Белый мужчина. 19 лет. Скоропостижно скончался. Предположительно смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности, сопряжённой с эпилептическим припадком. У пострадавшего наблюдались судороги, обильное отделение слюнной массы, гематомы и ссадины на волосистой части затылка, лёгкое сотрясение мозга. Более точную причину смерти покажет вскрытие».

- Но я же здесь! Я говорю с вами!

- По документам, мистер Хаммонд, вас нет.

- Я слышу, как бьётся моё сердце!

- И мы слышим.

- Тогда что это всё значит?!

- Это значит, что пора возвращаться в Сад…

 

Я снова был в Саду. Точнее, Крис был. Всё-таки никак не могу привыкнуть к тому, что мы – одно. Слишком уж разные мы… Медленно опускался яростный полог чужого неба, где-то в самой его сердцевине рождались бури, рушились континенты, сталкивались страны и ветры, стон гулял по небу, стогласный стон. И в стоне этом была Мелодия, Ритм… Оставалось только записать, запомнить, воспроизвести… Напеть… Но как можно петь ветер?

Я оглянулся в поисках камня, куска кожи, чего-нибудь, где можно записать музыку. Песок вокруг меня был ненадёжен – вода или ветер уничтожит песнь в мгновение ока… А мне для чего-то жизненно необходимо было сохранить чудесную музыку… Музыку хаоса, смерти, свободы… Это была абсолютная свобода – то, о чём мечтал каждый из нас, когда брал в руки гитару, или рвал вены ржавой бритвой… Я дышал полной грудью, я пытался смеяться, но смех, не успев сорваться с губ становился частью Мелодии. Неожиданно я понял, что нужно делать: чтобы приготовить яичницу нужно разбить яйца, чтобы воскреснуть нужно умереть, чтобы сохранить песню, нужно… Замолчать! И я умолк. Обратился в слух. Бесконечный, чуткий, тонкий слух. Я улавливал полутона, едва ощутимые созвучия, разлагал Хаос Гармонией и обретал Блаженство… Наконец Мелодия явилась мне в полной красе и силе. И кровь брызнула из разорванных барабанных перепонок… Это было всё равно, что смотреть на полуденное Солнце, не отводя взгляда, не пытаясь закрыться от живительного огня бесполезностью ладони. Я начал петь. Мир вокруг, словно бы подчиняясь моей воле, неудержимо стал меняться… Рассеялись тучи… Вышло юное Солнце в сопровождении трёх своих сестёр… Горы золотого песка вырастали из земли, словно причудливые растения, свет, зеленоватый свет, разливался вокруг, казалось, что ты плывёшь… Мягкая земля с трудом отпускала ноги… Хотелось стоять на месте и не пытаться идти, но что-то внутри подсказывало: «Нельзя!» Словно бы в подтверждение осторожного гласа интуиции, из очередной дюны ухмыляющийся череп направил на меня бездонный взгляд выеденных до первозданной Тьмы глазниц… «Это не Сад… Не Сад… Впрочем, какая разница?!»

 

- У него получилось, Смит!

- Я вижу, Уилбур, вижу. Он - то, что нам нужно. Он Певец.

 

Джин вырвалась из липких объятий сна также неожиданно, как рухнула на постель несколько часов назад. Отчим возился на кухне. Сейчас снова сядет за своё порно. Что за мерзкая тварь! Как может нормальному человеку нравиться смотреть на то, как сношаются десять голых обезьян с громадными членами и пухлыми задницами?! Слава Богу, это означает, что сегодня он не станет ломиться к ней в комнату.

Камень ударил в стекло. «Крис!», - с надеждой подумала девушка и с улыбкой предвкушения бросилась к окну. Медленно улыбка сползла с её миловидного личика.

- Соул? Какого дьявола тебе надо?!

- Мне нужен Крис!

- Так поищи его в своей заднице!

- Почему просто не ответить, что не знаешь где он?

- Наверное, потому, что сейчас два часа ночи, и я жутко хочу спать.

- Спать? В такую ночь?! Детка, ты разыгрываешь меня?!

- А что такого в сегодняшней ночи?

- Ничего. Это просто НОЧЬ. Огромная страшная тварь, что обожает свиваться кольцами вокруг деревьев, прятаться в самых тёмных уголках дома, а потом…

- Не начинай, Соул. Ты знаешь, что ты полное ничтожество? Жалкий ушлёпок.

- Всегда к вашим услугам, мисс Милосердие!

- Справедливость.

- Пусть так. Извините, госпожа… Не соблаговолите ли вы составить мне компанию?

- Не соблаговолю.

- Ты кого-то ждёшь?

- Криса.

- А ты до сих пор не знаешь?

- Чего?

- Он умер вчера. По дороге к себе. Ну, ты знаешь: после концерта мы завалились ко мне на хазу…

- Повтори, что ты сказал?

- Про хазу?

- Кретин! Что ты говорил про Криса?!

- Успокойся, киска. Не надо было меня перебивать. Мы завалились ко мне на хазу, выпили, он проблевался… Помнишь, он был какой-то укуренный в жопу… Даже своё соло пропустил… Нас, бля, из-за этого выперли из клуба без гроша в кармане…

- Ближе к делу, твою мать!

- Опять перебиваешь! Что ж тебе так не терпится?! На чём я остановился? Ах, да… Крису приспичило домой. На него видите ли накатило. Срочно нужен был его «Стратокастер», лист бумаги… В общем, всё, что нужно для творчества. И мы потащили его… Стой! Так ты же была с нами, когда он… Когда его…

Джин вспомнила всё. Словно просверк молнии высветил с пронзительной чёткостью заоконный пейзаж. Не сдерживая слёз, она бросила Соулу: «Ща спущусь. Жди».

Сборы были недолгими – косуху на плечи, фляжку «Уокера» в боковой карман, «косячок» на посошок. Спички отсырели. «Чёрт!» Придётся идти сухой. Глазки промокнуть, улыбнуться, подправить тушь, вызывающе алая помада. Да, она выглядела, как шлюха, она вела себя, как шлюха, она и была шлюхой. После отчима ей никто не был страшен. Своих любовников она обычно убивала после первой ночи. Ей доставляло особое удовольствие отрывать им пенис, перетягивать его резинкой у основания (так, чтобы клиент не умер от кровопотери), вонзать фаллос прямо в глотку через раззявленный в крике рот, а потом медленно, словно бы нехотя, вскрывать живот жертвы, методично наматывая смердящие кишки на свой крохотный кулачок. Сегодня очередь Соула… Не стоило приносить дурные вести… Разве он не знает, что гонцов всегда убивают?!

 

Бесконечная безрадостная пустыня тянулась насколько хватало глаз. Казалось, я погружаюсь в изумрудные волны неизведанного моря и таю, таю, таю… Превращаюсь в каплю воска, падающую в медленном танце с башни свечи цвета слоновой кости… Кости… Они были повсюду. Смрад разлагающихся тел не давал вздохнуть… Песок набивался в глаза, я плакал кровью и пытался кричать – голоса не было… Как не было и звука. Четыре Солнца плыли в безбрежно-белом небе, ветер, как расшалившийся ребёнок, играл пустыми одеяньями дюн, со скоростью кометы проносились неведомые птицы и снова взмывали в небеса, сжимая в лапах, подозрительно напоминающих человеческие руки, честно завоёванную добычу. Мне начинало не хватать жидкости. Казалось, вместе с потом меня покидает сама жизнь. Капля за каплей. Первым звуком, прорвавшим вековую тишину, был треск моей кожи. Она лопнула, как стекло от слишком высокой (или низкой) температуры и начала осыпаться подобно краске с забытых всеми богами фресок. Я поднёс свою руку к глазам и в ту короткую секунду, когда зрение ещё было одним из пяти моих чувств, я увидел прозрачные трубы вен, где бурлила, закипая, сворачиваясь, тёмная кровь…

 

- Уилбур! Что с ним происходит?! Уилбур! Этого не было в договоре!

- Каком договоре, Смит? Вы не хуже меня знаете, что это эксперимент. Абсолютный эксперимент, ставящий своей целью доказать существование иных миров и способа относительно безопасного сообщения с ними. Теперь всё зависит только от него.

- Вы хотя бы можете сказать мне, где он?

- Увы, нет: он был в Саду, но сигнал пропал. Где он теперь, знает лишь Бог.

- Бог умер пару сотен лет назад.

- Тогда, Смит, у нас не осталось надежды.

 

«Иди за мной», - медленно, так, словно, собеседник с трудом подбирал нужные слова, но повелительно прозвучало в моей голове или том, что от неё осталось.

«Где я?»

«Я не отвечать вопросы. Я вести»

«Я не вижу тебя»

«Что значит «видеть»?»

«Чувствовать мир глазами»

«А что есть глаза?»

После этого вопроса я умолк, хотя весь этот диалог происходил внутри меня – в этом мире по-прежнему не было звука. И правильно: мир был пустыней – не на что смотреть, не на что смотреть, значит, не о чем говорить, не о чем говорить – зачем язык? А если нет языка, зачем нужны уши? Оставалось обоняние, но я больше не чувствовал удушающий смрад гниющих тел – я вообще ничего не чувствовал. Просто шёл за проводником, который просто вёл меня через неизвестность. Неожиданно мой спутник остановился.

«Выход. Идти. Попасть. Себе»

«А если не хочу?»

«Должен. Иначе смерть»

«Убедил».

Шагаю в пустоту и прихожу в себя в знакомой камере с фосфоресцирующим войлоком на стенах. Подношу многострадальную ладонь к глазам и улыбаюсь собственной руке. Автоматически играю в воздухе своё соло… Ах, как мне не хватает моей гитары!

- Скоро она у вас будет, мистер Хаммонд.

- Правда? Значит, вы выпустите меня отсюда, Шон.

- Да, Крис. Мы вас выпустим. Но, как ни жаль это признавать, вернуться к привычной вам жизни вряд ли удастся – как известно, мёртвые обычно не встают из могил. Ваше бренное тело кремировали пятнадцать минут назад на центральном кладбище Джеллоус-Виллидж. Прах был развеян по ветру, согласно последней воле усопшего. Криса Хаммонда, подающего надежды студента-медика и лидера панк-группы «Гвоздодёры», больше нет. Привыкайте к этой мысли, Крис. Спокойной ночи.

 

«Спокойной ночи? Спокойной ночи?! Они что, издеваются надо мной?! Человеку только что сказали, что он мёртв и с улыбкой добавили: «Спи спокойно, дорогой товарищ». Возможно после этого успокоиться? Вы издеваетесь надо мной, суки?! Я вам устрою, вашу мать, спокойную ночь! В Аду будете это спокойствие вспоминать!!! Но как же чертовски красиво было в Пустыне… Как интересно… Я всю жизнь мечтал увидеть что-то неземное, немыслимое, я всегда верил сказкам… И вот теперь я – часть сказки. Весьма существенная часть: я – главный герой. Да даже если не главный… Может, к чёрту этих «Гвоздодёров»?! На хуя они мне?! Я – грёбаный покоритель галактик! Твою мать, тошно… Самому тошно. Порвать бы себе глотку, да и дело с концом. Интересно, а Джин хотя бы секунду плакала обо мне? Я для неё хоть что-нибудь значил? Надеюсь, что да. Без надежды человек жить не может. Даже если знает, что любая надежда – ложь. Нет, надо всё-таки выспаться, а адский отрыв этим ублюдкам я ещё успею устроить!»

 

Джин вернулась домой под утро, не особо заботясь о своём внешнем виде – растрёпанная, окровавленная куртка, тугая лента кишок, один конец которой был плотно намотан на её кулак, а другой волочился по земле, как причудливый свадебный шлейф, обгаженные сапоги (этот мудак Соул обосрался прямо на заднем сидении своей машины и, по закону подлости, большая часть его дерьма угодила на новенькие, пару дней назад купленные на распродаже сапожки Джин).

Отчим, как всегда, дрых с бутылкой пива перед мерно гудящим телевизором. Джин подошла к Локхарту сзади, накинула на его бычью шею кишки Соула и яростно развела руки в стороны. Как он дёргался, как брыкался! Как наливались кровью маленькие глазёнки! Как распухал язык, лениво вываливаясь из вонючего рта! А Джин смотрела ему прямо в лицо и смеялась. Смеялась, всё туже затягивая своеобразную петлю. Он пытался кричать. Вместе с криком выходила слюна. После того, как он прикусил язык, слюна окрасилась красным. Его толстые, мясистые пальцы тянулись к её лицу, глазам. Эта тварь отчаянно боролась за свою жизнь. Он раскачивал кресло. Под его весом оно, наконец, развалилось на части, и с громким стуком тело Локхарта рухнуло на пол. Затылком он крепко приложился об угол журнального столика, взревел от боли, попытался встать – не дали – Джин придавила отчима к полу, как жирное насекомое, поставив ногу в «танке» на его грудь . Локхарту никогда не нравился стиль «милитари». Он вообще был за мир во всём мире и до дыр заслушивал «Imagine» Леннона на своём стареньком проигрывателе. Тем обиднее ему было ощущать смертоносную тяжесть сапог падчерицы на собственных рёбрах… Вот одно из них хрустнуло и, кажется, пробило лёгкое. Тёплая кровь хлынула неудержимым потоком в горло. Джин брезгливо отбросила кишки своего незадачливого любовника, тяжело поднялась на ноги и смачно плюнула в захлёбывающееся кровью лицо.

«Так тебе и надо, мразь», - равнодушно бросила девушка и исчезла за плохо прикрытой дверью ванной. Через несколько секунд до слуха ещё живого Локхарта донеслось шипение воды и радостный смех Джин. Он попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта хлынул густой поток крови. Глаза Локхарта закатились, подёрнулись потусторонней дымкой, последним усилием воли он протянул руку к плещущейся падчерице, словно бы вымаливая прощение, словно маленький ребёнок, верящий, что люди обязательно помогут. Даже если очень больно. Даже если тьма уже бьётся под самым горлом. Даже если глаза закрываются под свинцовой тяжестью век…

Рука с глухим стуком падает на деревянный пол. Слышится беззаботный смех Джин. И ласковое шептание тугих струй воды, обнимающих сотнями рук юное, полное сил и энергии девичье тело.

 

Утро для Криса стало огромным событием – он проснулся и осознал, что всё ещё жив. Неожиданно захотелось смеяться. И он засмеялся во всё горло. Смеялся долго, не прерываясь. Ожили скрытые в стенах его камеры динамики.

- Мистер Хаммонд, с вами всё в порядке?

- Я жив, ублюдки! Слышите меня?! Я жив!!!

- Мы вас прекрасно слышим. Мистер Хаммонд, дверь открыта. Как только будете готовы, спускайтесь в столовую. Вас проводят.

Голос из динамика оборвался ровно также быстро, как и включился. Слова, вроде бы простые, обыденные, подействовали, как холодный душ. Крис встал с постели, попытался привести себя в порядок – это оказалось невозможным – в комнате не было зеркал, не было ванной. Туалета и того не было. Махнув рукой на свой внешний вид, Хаммонд толкнул рукой дверь, и она без единого звука отворилась, словно бы приглашая сделать шаг во тьму коридора. Часть тьмы мгновенно и также бесшумно отделилась от стены.

- Мистер Хаммонд? Я Ричард. Ричард Грэмбли. Я здесь нечто вроде дворецкого. Прошу следовать за мной.

- Ричард, - немного смущаясь, сам не зная от чего, спросил Крис, - я не слишком плохо выгляжу?

- Поверьте, мистер Хаммонд, ваш внешний вид будет интересовать собравшихся в столовой меньше всего.

- А что больше всего?

- Крис, я всего лишь дворецкий. Моё дело доставить вас в столовую.

Не оставляя мне выбора и лишая возможности продолжить разговор, мой проводник быстрым шагом пересёк коридор, открыл какую-то дверь и исчез за ней. Чтобы не потерять Ричарда из вида, мне пришлось едва ли не вприпрыжку лететь за ним.

За дверью оказалась лестница. Благо, что вела она только вниз. Моего провожатого нигде не было видно. С трепещущим от странного волнения сердцем я начал спуск и неожиданно получил удар по голове.

Очнулся я уже в странной машине. Больше всего это напоминало микроавтобус или пикап. На таких обычно развозят мороженое или газеты. Отличие было в том, что в этой машине не было окон. Совсем. Нет, лобовое стекло, конечно же, было, но увидеть его из моей позиции было просто невозможно. Было стойкое ощущения, что я в кузове какого-то грузовика, который едет в неизвестном направлении, и самое неприятное, я чувствовал, что я здесь не один.

- Браток, закурить не будет? – голос из темноты не предвещал никакой опасности, да и просьба не несла в себе угрозы, но та обстановка, в которой она была высказана, требовала относиться к каждой мелочи с повышенной долей осторожности.

- Не курю, - выдавил я, и сморщился от нахлынувшей боли. Я приложил пальцы к затылку, а когда поднёс руку к глазам, увидел кровь.

- Здорово они тебя. Меня не так. Да я и не сопротивлялся особо: терять всё равно нечего.

- Знаешь, куда нас везут?

- Знаю. Но тебе не скажу.

- Почему?

- Потому, что не куришь. На хрена ты мне сдался, если у тебя паршивой сигаретки не допросишься?

- Успокойся, лады? Сигарет у меня нет потому, что я правда не курю. И тебе не советую, если жить хочешь.

- Правильный, да? Ну и подыхай со своей правильностью. А меня оставь в покое.

- Кажется, останавливаемся.

- Молись, чтобы это тебе только показалось.

 

Мотор заглох. Открылись двери фургона. В лицо ударил яркий свет ламп дневного света. Чьи-то грубые руки выдернули нас из салона и бросили на холодный каменный пол. Мне представился случай разглядеть моего спутника подробнее. Долговязый афроамериканец с вытянутым, заострённым к низу лицом, воинственный «ёжик» ядовито-красных волос вызывающе топорщился на иссечённой татуировками голове – каждый по-своему подчёркивает свою сексуальность, у каждого свой образ альфа-самца. Но, если честно, этот парень выглядел нелепо и жалко. И если девочка, по ошибке надевшая мамино платье и измазавшая лицо помадой и тушью старшей сестры смотрится забавно, то двадцатилетний молокосос, строящий из себя «крутого парня» (по его убогим представлениям) может вызывать целую палитру чувств – от глубокого отвращения до милосердной жалости. Милосердием по отношению к такому отбросу чаще всего является пуля в затылок. Чтобы под ногами не мешался. Обычно они довольно быстро нарываются на доброго доктора с пушкой наперевес. Этот юнец, похоже, не стал исключением, но при чём здесь я? А голова продолжала болеть. Я едва сдерживался, чтобы не потерять сознание.

- Ты что наделал, идиот?! – голос Шона, знакомый голос, я отзываюсь на звук, но не могу выдавить из себя ни слова, - Ты зачем огрел его по голове?! И чем?

- Шеф, но вы же…

- Что я?

- Вы же сами приказали его нейтрализовать.

- Нейтрализовать можно разными способами. Зачем было выбирать самый экстремальный? Ты понимаешь, что мог убить его? Ты понимаешь, что под угрозой срыва многомиллиардный проект?! Ты понимаешь, что из-за такого куска говна как ты, все эти бабки могут вылететь в трубу?!

- Понимаю, сэр.

- В общем, делай, что хочешь, но эти два дебила нужны мне сегодня. В полном здравии. И не дай Бог, если ты снова напортачишь!

 

Вдоволь насладившись душем, Джин мягко выключила воду и змеёй вползла в чистое бельё, что покоилось на краю ванны. Её лицо озаряла улыбка кошки, которой только что дали целую чашку молока. В таком полуобнажённом виде она вышла в зал, прошла на кухню, открыла газ, поднялась в свою комнату, оделась, закинула на плечи свой любимый рюкзак, спустилась вниз, открыла входную дверь, достала из кармана коробок спичек, прикурила «косячок» и бросила спичку в дверной проём. Взрыв был слышен всему трейлерному посёлку, но Джин его даже не заметила: в её голове громило остатки серого вещества «Танго на могиле Истории». Джин плакала. И зарыдала в голос, когда первые такты соло Криса коснулись её слуха.