Миры Поэмбука. Сектор 6. Запределье (проза)

«Дорогой Вася! Я от родительского комитета. У меня нет слов!.. — Как это нет слов? Надо было подготовиться!» Мы начинаем! Парам-парам-па.

Мыш, Анатолий Рубенштейн, попал в неловкую ситуацию и пал жертвой гражданина Гильотена. - Бри, - представился жёлтый, сильнопахнущий и выглядывающий из затейлевой конструкции. Как бы говоря этим - "бери меня, я вся твоя". "Определённо хранцус", - подумал Анатолий и облизнулся. Он не имел ничего против хранцусов. Как и против других недоедателей различных вкусностей. Откуда ему, сыромяжному, было знать об их внутреннем коварстве? Тем более, что в школе он учился плохо. Виной тому была аллергия на целлюлозу. Так что учебник по ихней истории разгрызть не получилось. Брать Бри было не лучшим решением. "Надо было откусывать" - отлетела последняя мысль дуэтом с духом после щемящего напоминания о гражданине Гильотене. Теперь же Толик стоял на двух лапах, имитируя кенгуру и подпирая себя хвостом. Стоял перед зеркалом Истины и понимал, что для полной гармонии ему очень недостаёт туники. И тоненького лаврового венка. Между ушек. "Вылитая Руна Величия" - гордо думал Анатолий и мысленно, кончиком хвоста, машинально, рисовал в воздухе огненными линиями руны генеалогического древа Рубеншнейнов. От был горд до кончиков усов.

Уважаемые авторы! Не забывайте, что это конкурс художественной прозы - "заселение" авторских миров Поэмбуковских авторов своими историями. НЕ конкурс прозаических миниатюр из минимума слов!

Однажды один автор поймал звезду. Прямо за её белый пушистый хвост, это было довольно редкое происшествие, но обычное дело в мире Фуфляндии. В основном в этот мир населяли существа творческих профессий, были там и гуманоиды, хоть и составляли самую малочисленную группу жителей. Так вот, о пойманной звезде. Когда один автор поймал её, он сразу спросил: — Как тебя зовут, девочка? — А почему ты решил, что я девочка и у меня есть имя? — спросила удивлённая звезда. Автор немного растерялся. Он привык, что в Фуфляндии всё подчиняется законам вдохновения, а не логики, но такой поворот застал его врасплох. Он всё ещё держал пушистый, светящийся хвост и чувствовал легкое покалывание в пальцах. — Ну, обычно у тех, кого ловят за хвост, бывают имена. И ты такая... маленькая и яркая. Девочка, наверное. Звезда фыркнула, и с её поверхности сорвался сноп золотистых искр. — Обычно? Часто ты ловишь звёзды за хвост? Ты первый, кому это удалось за последние триста лет. — Я не специально, — признался автор. — Просто сидел на крыше и думал о вечности, а ты пролетала слишком низко. — Думал о вечности, — передразнила звезда. — Скукотища. О вечности думают только те, кто забыл, как пахнет утренний кофе. Автор прищурился и внезапно выпалил: — Девочка, а ты случайно не семитских кровей? Звезда на мгновение перестала искрить и, кажется, даже слегка вытянулась от изумления. — У меня вообще нет крови. С чего бы это? — Просто твоя привычка отвечать вопросом на вопрос выдала тебя, — невозмутимо пояснил автор. В воздухе повисла пауза, наполненная тихим потрескиванием звёздной пыльцы. Затем звезда издала звук, похожий на фырканье рассерженного чайника. — Знаешь что, — прошипела она, — я, может, и не человек, но ты только что оскорбил весь мой газо-плазменный народ. У нас это называется «сократический метод ведения беседы», а не «привычка». Триста лет вишу в созвездии Рифмоплёта, а тут какой-то автор с крыши решает, что я из древнего народа только потому, что я уточнила его странные гендерные стереотипы! — Ого, — автор отпустил хвост и примирительно поднял руки. — Прости, не хотел разжигать межгалактический конфликт. Просто в Фуфляндии каждый второй гуманоид кичится родословной. Думал, ты из этих... творческих аристократов. — Из аристократов? — звезда возмущённо закружилась вокруг его головы. — Я, да будет тебе известно, пролетарская звезда! Самая обыкновенная, без пафосных спектральных линий. Свечу себе потихоньку, ищу вдохновение. И тут меня хватают за хвост, допрашивают, а потом ещё и этническую принадлежность приписывают! — Так может, устроим перерыв на чай? — предложил автор. — У меня на кухне как раз утренний кофе остыл. Я готов реабилитироваться. Звезда замерла, ещё раз фыркнула, но уже спокойнее. — Только если ты перестанешь спрашивать меня о крови и начнёшь задавать нормальные вопросы. Например, как меня зовут. — Идёт. Так как тебя зовут, о прекрасная пролетарская гостья без единой капли крови? — Зови меня Ноктис. И это не женское имя, между прочим. Оно вообще не имеет рода. Так что твоя теория про «девочку» провалилась. — Прекрасно. Тогда спускаемся. Расскажешь, чем живёт современная звёздная пролетариатка. Они просидели на кухне до рассвета. Автор слушал истории о небесной бюрократии, о забастовках падающих звёзд, о том, как кометы требуют отдельную полосу для обгона. Ноктис оказался существом язвительным и невероятно эрудированным, и к утру автор чувствовал себя не просто писателем, а повелителем всех сюжетов мироздания. Он поймал звезду! Руками! За хвост! Кто ещё из ныне живущих авторов Фуфляндии мог похвастаться таким? Когда небо порозовело и Ноктис деликатно намекнул, что пора возвращаться на небосвод, иначе в созвездии Рифмоплёта образуется некрасивая дыра, автор проводил гостя до чердака и смотрел, как звезда растворяется в утренней синеве. И тут его осенило. Он, простой автор, поймал звезду. Звезда говорила с ним, пила его кофе (точнее, втягивала аромат и назвала его «терпимым»), делилась секретами космического масштаба. О чём теперь писать? Обычные истории? Скучные романы? Жалкие рассказики для местного альманаха? Автор выпрямился во весь рост и гордо отряхнул колени от звёздной пыльцы. — Писать? — произнёс он вслух, пробуя это слово на вкус. — Писать — это для тех, кто ещё не ловил звёзд за хвост. Я же теперь практически небожитель. Ловец светил. Космический избранник. Сюжеты — это для простых смертных, а я вышел на новый уровень бытия. Он аккуратно сложил все рукописи в ящик, сверху водрузил печатную машинку, перевязал ящик бечёвкой и поставил в дальний угол. На освободившийся стол поставил табличку: «Автор временно не пишет по причине величия». Соседи-гуманоиды поначалу удивлялись: как же так, молодой талант, и вдруг тишина? На что автор лишь загадочно улыбался и показывал на кончик своего пера, в котором, как ему казалось, навсегда застряла искра пойманной звезды. — Я теперь ходячая легенда, — объяснял он каждому, кто соглашался слушать. — Зачем писать легенды, если можно просто быть ею? Говорят, с тех пор в его доме действительно не появилось ни одной новой строчки. Зато каждую ночь он поднимался на крышу, садился на черепицу и смотрел в небо с таким выражением лица, будто ждал, что само мироздание поднесёт ему контракт на золотом блюде. А где-то в вышине, в созвездии Рифмоплёта, звезда по имени Ноктис периодически подмигивала ему, но, по правде, просто смеялась. Потому что лучших историй, чем та, в которой поймавший звезду автор решил, что писать ему больше не к лицу, она не слышала за все триста лет.

Любимая по «Мир после жизни» Каприна Поль эпиграф: "Расстанься с ней, — весь мир кричал, вопил, Но я её любил. Она грешна, ей места нет в раю, Но я её люблю. Умерить пыл её не хватит сил, Но я её любил, А локоны совьют тебе петлю, Но я её люблю". (Александр Новиков) — А что там, дальше? — спросил я. — Там кто-то очень долго ждёт… …И вдруг — полная тишина. Пронеслось какое-то веяние. Раздалось пение: баритон — глубокий, мужественный, с выразительной знакомой хрипотцой. Очень спокойно: «Вот вошла она, и стихло всё крикливое И зажёгся, будто в темени маяк, Погрустневшая и чья-нибудь любимая, Как когда-то много лет назад моя». В степном пейзаже реяли звуки прекрасной аранжировки — гитар, скрипки, ударных, вторившие напевам барда. Снова нахлынуло воспоминание: ощущение завершённости, преследовавшее и вроде отпустившее, неожиданно услужливо предоставило другую картину. Но не артиста, будучи много раз на его концертах, увидел я, а — Её. Познакомились банальней некуда. Посреди жаркого, знойного лета неожиданно дождь пошёл, ливень. Она стояла у выхода здания МИД, и я выходил из него. Летом пиджаки не ношу, но тут дело такое — серьёзное, пиджак кстати оказался. Снял его, поднял над головами, её и своей, говорю: «Бежим». И побежали. Я-то к машине своей, а она ведомо за мной, капли ей в лицо падают, хохочет. «Ой, думала на остановку». Вторым предложением стало: «Довезу». Довёз. «Пропал». Таких глаз больше не встречал, такого смеха не слышал. Такой нет. Не было ни до, ни после. Голос — насыщенный, бархатный, уверенный, устало-ироничный — продолжал: «Было жарко, а в душе хрустел мороз ещё, Коль друг другу мы не первые уже, И влепила мне губами с нежным прозвищем Клювом ласточки занозу на душе». Не люблю осень с тех пор, как она ушла. Тогда осень была — серость, слякотно. Крутой мужик замуж её позвал, хату где-то там, на островах. Улетела. Мои выдохнули облегчённо, причём все: жена, дети, родители. А для меня осень жизни настала. Певец — подчёркнуто приземлёно-доверительно, веско — пел: «Улыбнулась и окончилась история, Покружилась и ушла, как тень из дня, И остался с целым миром в прежней ссоре я, Что когда-то перекрикивал меня». Потом… потом была зима. И эта весть. Не от друзей, не от общих знакомых, и даже не случайно, а от собственной жены новость. — Умерла «твоя», то ли болезнь, то ли тоска, мать-депрессия, — сказала она буднично. Без злости, без радости, без сочувствия. И я так же безразлично кивнул почему-то головой. А меня накрыло. Случай запомнился из детства: в тазу щенок сидел. Видно, лапкам было не комфортно от меди, он периодически начинал накручивать круги в нём. В какой-то момент ему удалось приподняться так, что тазик, качнувшись, опрокинулся, а пёсик остался под ним. Зверь не сдавался, так и бегал с тазом на себе. Не выйти ему из-под него. Тем щенком я себя почувствовал. Тембр мэтра, словно намеренно, сделался сухим, кричащим и агрессивным: «А локоны совьют тебе петлю…» Я заново как тогда ощутил давление толпы. Сердце — у меня всё ещё есть сердце! — замерло. Чёткий перебор и ритмический чёс гитары, и мягкий, очень тёплый грудной тембр барда заканчивает: «Но я её люблю». Песня стихла. Вместе с ней растаяли девятый горизонт и воспоминание. А в нескольких шагах от меня — Она, любимая. Стояла с растерянным видом, как потерявший мать в гипермаркете ребёнок, не шевелясь, не озираясь. Силуэт чистой нежности. Тут понял: все эти девять дней я шёл не от жизни, а к ней, пусть к другой, но — жизни. Внезапно, будто перед ней была барная стойка, она схватилась за неё правой рукой, нагнула голову, склонилась и поднесла левую руку ко лбу, касаясь его пальцами, и слегка покачнулась. Я понял, что сейчас она упадёт. Подбежав, подхватил на руки. — Любимый!.. Я ощутил освобождение от себя. С Ней на руках шагнул за горизонт. * — «Расстанься с ней» слова и музыка: Новиков А.

Краткая сводка Раскладка поданных работ 2 / 2 / 3 / 3

«Заселение» плотненькое: 2/5/3/5. Местами 18+. Всё же, от весны не уйдешь)

Ура!!! Скоро наступит ночь чтения))) Волнительно так...)

«О, как внезапно кончился диван!..»