чёртова девка
За Кловским оврагом опустила ольха в затоны седые ветви,
качается ворон на маковке, весть выкликая из ветхого века,
плывёт полынная горечь, речною сыростью перемешанная,
и застыло небо — рыбою сонной, в глубины бездонные канувшей.
Позолотится рассвет, не предвещая беды,
а над Почайной встанут туманы да потемнеют воды,
поднимется тень вороньим крылом,
расползётся по Киев‑граду ползучим гадом.
***
…на белу грудь засмотрелся, пустил стрелу в чужое окно, дурень…
выбил стрелой залётное счастье — расхлёбывай теперь…
…не всяка душа девичья чиста,
даже если окунуть в воду росную да вычесать косу.
Не простит, Добрынюшку, ой, не простит, —
у него же на силушке Божья метка.
А Кайдаловна — то Маринка, чёртова девка…
на Подоле её боятся даже кликуши:
пекла пироги на покойницких душах,
ходила голая по крышам в полночь, балуя,
и — нате! — сам Добрыня к ней присох.
Извела девятерых богатырей, и этот приглянулся ей, злодейке?
В светлице — скручено всё в узлы: шерсть кошачья, восковые следы…
свечки чадят, в кувшине — сулема, да Маринка сама —
золоты волосы распустила, пряжу прядёт,
никого не видит, не слышит — одно поёт, пуская морок:
«завяжу я, дева, три узла на твоём пути,
чтобы не было воли — ни встать, ни назад уйти».
а Добрыня — соколик! — стоит, обмяк,
словно в сердце — сырой порох.
За окошком, у терема, развалилась кошка,
глазом жёлтым прядает, мявчит:
мол, в пальцах ведьминых — приворотный укос,
мужскую гордость в узлы стягивает,
от правды отваживает дымом дурманным.
А не поможет — воском:
был сокол, стал ручным недоноском.
связан богатырь… такая, мол, доля!
А путы разрежь — взвоет на воле.
***
Ох уж злая замять, Маринка, присуха‑еретица!
не сделать волю бесследно мёртвой,
даже если в узлы завязать Днепр, замазать память.
Найдутся и поболе силы обойти чары да наговор.
Тётка Добрынина — чёрной вороницей шасть во двор —
да обернётся дикой мятой, корнями вопьётся в берег,
крутой да обветренный,
убаюкает Маринку сон, мороком древним наветренный.
Река на берег выплеснет муть да щепу, а из оврага поутру
принесёт тётка в подоле Маринке собачью долю —
и потащат ведьму по камням, смерть примерять.
***
А Добрыня очнётся… тишь небывалая.
На высокой стрехе кречет замер,
свинцовою тяжестью налитый, не моргая в сумраке вязком.
Тётка на крыльце головой качнёт, сплюнет горечь на битый камень.
Лопнула тугая нить, некому больше богатырей изводить.
А за Почайной тина в затонах зацвела, густую хмарь над водой подымая,
качается чёлн у причала, о прибрежные камни стуча.
Плывёт из подклетов дух дёгтя и палой листвы, с речною солью перемешанный,
и повис горизонт над Киев‑градом — серым холстом, в бездонном тумане утопшим.
