Прощай, мой город...

 

Ты уже не мой: немой, сожжённый на костре заката.

И солнце отсечённой головой катилось по ступеням зиккурата — к шайтану, в ночь, в кошмар, войну и пыль, наполненную горечью и снами...

Застрявший костью в горле у судьбы — ты ждёшь, из века в век рождаясь нами.

 

Река времён не видит берегов, рисуя письмена огнём и глиной, и имена низвегнутых богов — как встарь, чисты — звучат в твоих руинах.

 

Пульс. Кода. Отзвук в треснувших камнях, истёртых мостовых, пустых остатках стен, сохранивших звон мечей и поцелуи.

 

Искус. Фантом.

 

Изломанное эхо богатых залов, где я был идол, путь, закон и свет: провидец, раб, безумец, Вавилон, мальчишка, зацелованный блудницей, шумерский Тигр, играющий телами, и бирюзовый сад в венце Рахили.

 

Я был Рахилью; был её царём — возлюбленным, лелеемым богами; бессчётными рядами царских глав с истока дней до ядерного пекла, где ни грехов, ни паствы, ни чертей. Забывшим суть вещей скелетом в позолоте, влачащим память рода по камням, стирая кость до пыли — бесцветной, шёлковой, что так к лицу жестокой деве, во тьме и днём бряцающей железом.

 

Ты слышишь?

 

Я — как смерть — пришёл к себе домой, чтоб выстудить очаг, любовь и сплетни утопить в болоте, стереть печати и зажечь зарю из ярости и выцветших историй. Поруганный и преданный огню — я стал из стали, будто божий меч, и жало закалил в горниле солнца.

 

И смерть во мне без сил остановилась, и истлевали звёзды и слова; пески веков, просеивая ложь, текли сквозь пальцы, стирая изгибы лабиринта, где вьюжно-синий шар летит сквозь пустоту к ненужной цели, а время — Минотавр — уныло пожирает рождённых для зла детей.