Через два месяца она исчезла.

Зима в этом году выдалась снежная: то снегопады, то подтапливает неожиданной оттепелью, то сжимает заморозками. Выброшенная на улицу, тихоня и молчунья, она стоически держалась и не жаловалась. Старалась не беспокоиться попусту. Радовалась, когда зимнее солнце покачивало кроны деревьев, и немного солнечного тепла перепадало и ей. Терпела, когда окружающие с насмешкой поглядывали на неё, лишь горделиво отворачивалась, скрывая слёзы разочарования.

Её оставили на небольшом островке земли возле придорожного корявого дерева, вынесли из домашнего тепла и уюта на холодный воздух, словно расставаясь с чем-то дорогим, но волею случая ставшим непригодным. Привыкшая к лишениям, она не роптала и не сопротивлялась, только слегка затёрлась и помялась её изумрудная накидка на поникших плечах. Расстроенная и всеми покинутая, осталась на долгие недели на обочине, не смея шелохнуться, под укоряющим взглядом жильцов, но вскоре забытая и ими. Непритязательная, куталась на ветру в свою изорванную одёжку, слизывала снежинки с древесных ладоней приютившего её соседа. Так и тянулись серые будни.

Гудела вьюга, сигналили машины и проносились змеевидные автобусы, словно удавы и игуаны, сбежавшие от своих владельцев. Постоянная толчея на улице и крик светофоров, ругань водителей её не пугали. Но притягивала тишина. И больше всего она мечтала покататься на бесшумном электрическом самокате, чтобы иголки ронять перед мечтательными поклонниками, словно надушенный платок с вензелями. Самокат взлетает в небеса, распахивается тесный ворот колючей рубашки, и вот она, верный страж детских сладких снов и новогодней суматохи, отбросив украшения и драгоценности, парит вопреки закону притяжения птицей с малахитовым оперением. Всегда была изысканным созданием: и подливать воду ей надо, и на сквозняке у окна ей холодно, а у горячей батареи слишком жарко. Так что хлопот с ней не оберёшься, даром, что дикая птица, а не комнатная, не приручённая, не одомашненная.

Выходя из подъезда, первым делом утыкаешься в её силуэт, и захлёстывает чувство вины и горького одиночества. Высохла – не узнать, потрёпанная и несчастная, исхудала, осунулась. В её кольчужке, отливающей медной зеленью, устроили убежище бродячие в ночи псы и лисы, пригрелись замёрзшие летучие мыши возле её сердечного огня. Скоро в крематорий отвезут, и пепел развеют над городом, или пустят на удобрения. Или на фабрике игрушек останки её вложат в неодушевлённый предмет, как донорский орган. И будет она жить в трёхколёсном самокате или в пазлах, или в пахнущем еловой хвоей мыле.

Бывало, что она случайно подслушивала разговоры прохожих, особенно вечерами и ночами, когда движение на дорогах потише, узнавала их беспокойства и тревоги. Мчащиеся с мигалками скорые, больница же недалеко, сгущали краски безысходности, словно издеваясь, подчёркивали атмосферу упадка и несчастий.

Собаки подозрительно обнюхивали её, ткнувшись в колючую чешую, отбегали, скуля и облизывая холодные носы. Забытая коробка с промокшими петардами напоминала о былой роскошной жизни. Городской сумасшедший оставил возле неё огромную хозяйственную сумку с поджаренными тостами, которыми можно прокормить целый квартал. Дети с первого этажа, не стесняясь, бросали в неё фантики от конфет и палочки от леденцов. Их мамаша стыдливо прикрывалась занавеской, чтобы скрыть раздражение от ёлки, неуместно лежащей ничком и собирающей уличную грязь прямо напротив кухонного окон. Высокая статная соседка, обдавая улицу вкусно пахнущими приправами варящихся кушаний, сидела в рассеянной задумчивости у окна, подперев афинскую точёную голову с высокой прической, и глядела на снующие перед её носом машины.

Лисы ночами пробегали мимо, сторонясь людей. Голуби свили гнездо в кроне обглоданного дерева, и скоро маленькие голубята облюбуют соседский карниз, не боясь упасть на дорогу. Одна ворона не спит и мужественно несёт дозор, надеясь, что не все насекомые и холоднокровные существа умерли зимой.

Разлилась тишиной заиндевелая аллея посреди дороги. Уныние деревянной скамейки отзывалось в фибрах зелёной души и напоминало о собственной судьбе, что не задалась с рождения. Ведь росла она не в колышущемся прохладой лесу, а в загоне для ёлочного скота, где тысячи подобных ей готовят на убой. Где сначала аккуратные, пушистые, похожие на капустные кочаны с молочными иглами, сидят в ровных ячейках. Со временем – пускающие непослушные лохматые ветки в разные стороны. Лесничие ходят и подрезают их неуместное поведение. Пока наконец неуклюжие равнодушные дровосеки не спилят деревца под корень и не побросают в грузовики. Машины довезут до оптового склада и оттуда уже, по шкале выявленных изъянов распределят по ёлочным базаром. Там покупатель осмотрит, смерит придирчивым взглядом, под медовый прононс ушлых продавцов. Измученное деревце затянут под рёбрами в сетку, в которой не шелохнёшься, продавец и покупатель выпьют кофе из стаканчика, обменявшись рукопожатием, будто заключили выгодную сделку. Подчинившись своей участи, ёлка навсегда забудет о лесе, вовлечённая в водоворот городской жизни, увешанная гирляндами и стеклянными шарами, среди лоска и кричащей мишуры, обретёт своё последнее лицо. Среди хлопушек и конфетти, мерно покачиваясь в такт скрипучему дому, изнывая от духоты квартирной, становясь центром придуманной вселенной, которая в один момент разлетится на сотни зеркальных осколков.

Короток, но ярок век ёлочный. Когда остальные деревья впадают в спячку, она расцветает неземной красотой в предсмертной агонии, как чахоточные больные, чей румянец на тонкой коже придаёт им ореол мученичества. Притулилась к жилистому дереву, которому несколько лет назад срезали крону. Но оно снова разрастётся и нальётся жизненным соком. А ёлка чахнет. Мимо неё пробегают машины, она дышит выхлопом, и токсичные пары словно анестетики смягчают её боль.

Так уж повелось, что окончательный конец ёлочной жизни совпадает с началом весны. Потускнел перламутр ветвей, облетают иголки, слой за слоем обнажая слои коры цвета заветренного шоколада. По какой-то причине и дворники её обходят стороной. С укором и недоумением смотрит она на окружающий мир, как подкидыш, никому не нужный хлам.

– Вы не видели ёлку? Ей пришили ножки и она ушла? – спрашивает чумазая девочка с леденцом за щекой у бородатого старичка.

– Наверно, соскучилась и убежала обратно к себе в лес, – отвечает он. – А может, запрыгнула в кузов самосвала, под мусор, чтобы никто её не нашёл. Едет сейчас, посвистывая иглами и надеется вовремя спрыгнуть по дороге, чтобы без следа раствориться в свежем весеннем лесу.

– Вы не видели ёлку? – девочка спрашивает у суетливой белки, просушивающей свой пышный хвост на первом весеннем солнце.

– Наверно, решила проваливаться сквозь землю и через канализацию уплыть в далёкие края, где её никто не узнает. Она будет долго скитаться, пока не причалит к берегу своих грёз. Цапля или утки обживут причудливую деревянную пристань, натаскают сухой травы и палочек, а люди будут приходить на причал и ждать своё счастье.

– Куда подевалась ёлка? Куда спряталась? – дёргает за рукава нетерпеливо девочка равнодушных прохожих.

– Наверно, облюбовала газон в ящике на чьём-то балконе и решила там укорениться, – сказал пробегающий кролик с острыми ушками и сверкающими по случаю начала весеннего сезона белыми чулочками, надетыми на задние лапки.

Но я-то знаю, что ёлка теперь стала диким цветком, странным лопухом из семейства астровых, а попросту – колючим репейником в хвойном лесу, где мох и валежник. Муравьи копошатся в муравейнике, грибы разрослись подземными дорожками, скрытыми от глаз. Земляника вылезла зелёными свежими ростками, неспелые ягоды бусинками смешались с росой и блестят рассыпанными конфетами.

Никто не решается подойти к репейнику, опасаясь едких насмешек, иголок и шипов. А она ждёт чумазую девочку, которая найдет её в тёмном буреломе, не побоится колючек, сорвёт фиолетовый цветок и подарит своей маме. И мама украсит икебаной игрушечную вазу.