Алексадровский сад.

Оставляя в снегу многоточья,

тётка тащится к яблоне, севшей в огромный сугроб.

Причитает - "Ах, мелкие яблочки, сучьи цветочки!

Не сиди на холодном — застудишь последние почки;

шаурму вот покушай:

поможет от всяких хвороб

 

Муж-то помер в ковид — хоть лечили: кололи, дышали.

Не спасли.

Ну а дочка, бумаги собрав,

от сумы да войны умотала в заморские дали.

Я почти не перечила; слушать бы стала? Едва ли.

Детка, мелкое яблочко, сучий порывистый нрав.

 

И теперь говорит торопливо, живёт торопливо

у высокой воды, у чумной и чужой красоты,

там, где бьются в прибрежные площади черти-приливы,

там, где лодки, что чёрные листья заплаканной ивы,

там, где серые церквы и гнутые в корчах мосты.

 

Показать фотографии? Жди, из телеги достану.

В телефоне телега; зачем, как на дуру, глядишь?

Вот те дож, вот те дождь, вот экскурсия — как там? — в Тоскану,

вот сама: голонога, кудрява, а в глазках — тоска, ну;

да ещё этот белло - облапал и скалится, ишь.

 

Холодает, родная. Оставлю те шапку — погреться.

В зыбком небе луна ли, гондола — никак не пойму".

И спускаются голуби сказочных синих Венеций,

и слетаются чайки подтопленных терпких Венеций,

и клюют золотистую, словно дукат, шаурму.