Плывёт в тоске необъяснимой…

Плывёт в тоске необъяснимой

среди реклам и транспарантов

твой старый добрый Питер мимо

своих любимых квартирантов –

и сыт, и пьян, и взятки гладки

с речей хмельного празднослова.

Плывёт, устав от Петроградки,

уродец яйцеголовый,

за ним - слепцы и пилигримы,

и «здравствуй, брат»,

и «сорри, мистер».

И Дульсинея к Джельсомино,

прильнёт, услышав громкий выстрел.

Плывёт в тоске необычайной

с иглы сорвавшийся кораблик.

А ты сидишь в нездешней чайной -

нездешний Пабло, прежний Павлик,

но взгляд великого уродца

тебя отыщет – в полдень точно.

Ударом сердце отзовётся –

глухим,

тяжёлым,

внеурочным.

И вот в тоске невыносимой

летят, как прежде, телеграммы:

твои – до станции Максима,

мои – до Невского и мамы.

И, утоляя писчий голод,

плеснёт чернилами Обвода

меж строк и строф далёкий город

с лебяжьей верностью

до гроба.

Голосовать