Родители назвали её Ко́ра, потому что Кораловый остров больше не мог родить Вирен. Имя должно было пропитать её солью и рыбьей чешуёй, пригвоздить к берегу. Но приметы — упрямая вещь. Когда Кора родилась, в хижину влетела та самая серая городская птица. Знак был прочтён всеми: она останется на острове, чтобы заполнить собой пустоту.

 

Пустота же была особого рода. После отъезда Вирены тропа к Фумо не заросла. Сначала Кора просто водила редких, заблудших туристов, бормоча заученные факты. Но в их глазах она читала не благоговение, а скуку и разочарование. Они ждали тайны, священного трепета, дикой плоти — всего того, что, по слухам, дарила прежняя проводница. Кора могла предложить лишь географию.

 

Переломным стал визит троих итальянцев. Они были шумные, наглые, настоянные на дорогом алкоголе. Дойдя до плоской скалы перед самым входом в дымящуюся расщелину, один из них, Марко, раскинул руки и крикнул что‑то на своём языке. Потом обернулся к Коре, тыча пальцем в тёплый, сернистый пар, поднимающийся из недр:

 

— Сила? — спросил он по‑английски. — Это сила?

 

— Дух горы, — машинально ответила Кора.

 

— Дух! — захохотал Марко. — Я тоже дух! Дух вина и плоти!

 

Он достал бутылку, отпил и потянул девушку к себе. Кора отшатнулась, но он был силён и напорист. Поцелуй его был грубым, пахнущим табаком и травяным ликёром. Его друзья загоготали. В глазах Коры вспыхнула ярость — та самая, обезьянья, которую она знала с детства. Она готова была вцепиться ему в лицо. Но в этот миг её взгляд упал на дым Фумо, стелющийся по камням ровно и безразлично, как и тысячи лет до этого.

 

Идея ударила в голову, как молния. Не борьба. Подчинение. Но не её — их.

 

Она перестала сопротивляться. Разрешила Марко прижать себя к тёплому камню. Его друзья, подогретые зрелищем и алкоголем, присоединились. Это было не любовью и не насилием в чистом виде. Это было странным, отстранённым действом, где Кора, казалось, лишь предоставляла своё тело в качестве жертвенного алтаря. Она смотрела поверх их голов, в серую пелену дыма, и чувствовала, как гора смотрит на неё. Без осуждения. Без одобрения. Просто наблюдает.

 

После, когда итальянцы, охрипшие и довольные, засунули ей в руки вдвое больше обычной платы, Марко обнял её за плечи. Его глаза блестели не похотью, а почти религиозным восторгом.

 

— Ты… как богиня, — выдохнул он. — Здесь, у этой дыры в земле. Это было… первобытно. Это полный улёт! Дикая страсть.

 

«Дикая страсть» стала ключом. Кора поняла: они приплывали не за красивыми видами. Они приплывали за мифом, за обрядами, за магнетизмом шаманского камлания. За возможностью прикоснуться к чему‑то древнему, дикому, не ограниченному их законами.

 

Вирена, сама того не желая, стала частью этого мифа — прекрасной дикаркой, унесённой принцем. Кора же решила стать его ядром. Тёмным, пульсирующим сердцем. Она решила стать жрицей.

 

Она перестала быть просто проводником к горе. Ритуал оттачивался. Теперь она сама отбирала «паломников» — только тех, кто был готов заплатить много и отбросить условности. Подъём всегда совершался на закате. У входа в пещеру, где стоял обветшалый домик‑идол, она проводила «очищение»: все должны были раздеться. «Фумо видит насквозь. Ложь прячется в одежде». Некоторые смеялись, другие делали это с торжественной серьёзностью.

 

Внутри, в сыром полумраке, освещённом теперь не только дневным светом, но и принесёнными ею факелами, всё преображалось. Дрожащие тени оживляли грубые наскальные рисунки, делая танцующие фигуры почти живыми. Кора говорила мало, на ломаном, но теперь специально заученном английском:

 

— Дух горы стар. Он спит. Его сны — это жар земли. Чтобы он благоволил… нужно разбудить в себе его жар. Отдать его ему.

 

Она не просто участвовала в фантасмагориях. Она режиссировала. Её прикосновения были не ласковыми, а направляющими, как удары жезла. Она сводила людей, наблюдала, как под сводами пещеры, в пряном воздухе, смешанном из запахов пота, влажного камня, серы и кожи, разворачивалось немое, многотелое представление, оргия страсти. Она оставалась в центре, но как некий холодный полюс. Её собственное возбуждение было сведено к минимуму; главным было видеть, как другие теряют контроль, как их цивилизованные оболочки растворяются в этом подземном чаду.

 

Это была её месть. Месть острову, который хотел, чтобы она просто осталась. Она осталась — чтобы осквернить его святыню, превратив её в свой личный храм разврата и власти над людской похотью.

 

Слухи поползли, как тот самый дым Фумо, но куда дальше. Островитяне, разумеется, многое знали. Они видели странные группы на закате, слышали отголоски чужих голосов, доносившиеся с горы, крики страсти. Старики качали головами, матери отводили детей подальше от тропы. Но Кора приносила деньги. Много денег. Она скупала у рыбаков лучший улов, заказывала с материка товары, щедро платила за молчание тем, чьи хижины стояли ближе всего к подножию. Молчание было выгодно. Гнев Фумо — страшен. Но Фумо не гневался. Он дымил ровно и спокойно, будто не замечая кощунства у своего подножия.

 

Это молчание духа островитяне сочли знаком. Может, ритуалы Коры были ему угодны? А может, он просто спал. Так или иначе, ей позволяли и дальше водить туристов к Фумо.

 

Однажды к ней пришла Бонни, давняя подруга уплывшей навсегда Вирены. Она постарела, обрюзгла от родов и тяжёлой работы.

 

— Ты губишь это место, — прошептала она, не глядя Коре в глаза.

 

— Какое место? — холодно спросила Кора. — Тропу? Пещеру? Её и до меня топтали.

 

— Ты губишь память, — сказала Бонни. — Ты делаешь из нашей истории… из нашей веры… похабный спектакль для чужаков.

 

Кора рассмеялась. Её смех прозвучал в тихой хижине, как лёд:

 

— Какая история? История о том, как самая красивая девушка уплыла, а самые уродливые остались? Я просто нахожу своему телу применение, Бонни.

Фумо принимает все дары. И мои — тоже.

 

Бонни ушла, не обернувшись. А Кора в тот же вечер повела к горе новую группу — двух женщин и мужчину из Северной Европы, холодных и аналитичных, жаждавших «эмпирического опыта транса». Она смотрела, как их выверенная, скандинавская сдержанность таяла в горячем дыхании пещеры, и чувствовала не удовлетворение, а пустоту. Ту самую пустоту, которую она когда‑то поклялась заполнить.

 

Она заполняла её чужими телами, чужими страстями, чужими деньгами. Но пустота была умнее. Она лишь расширялась, становясь бездонной.

 

Иногда по ночам, когда ветер стихал, ей казалось, что она слышит не эхо вулкана, а далёкий, чистый смех. Тот самый, счастливый смех Вирены, уносимый ветром в открытое море. И тогда Кора закусывала губу до крови, зажигала факел и спускалась к пещере, будто надеясь, что в её утробе, среди следов очередного «ритуала», она наконец найдёт не силу, а забвение.

 

Но Фумо безмолвствовал, принимая и это. Он был просто горой. А она — всего лишь девушкой, которую назвали в честь острова и которая теперь, в отчаянии, пыталась найти ответы на свои вопросы. Пыталась найти себя у подножия древнего вулкана.