Дом
Понурый дом с рамами, потрескавшимися, словно губы,
стоит посреди улицы, что жмется к речной раструбе.
И только когда начинает дрожать первыми звёздами вечер,
и принаряженная мать собирает женское вече,
дом голубеет, теплеет, ждёт, что простучат их шаги,
вдыхает молочный дух жилистых рук нагих.
Они идут,
зачерпывая юбками невидимую матиоловую волну,
садятся на лавку, приглаживают седину.
Их белые ситцы, пряди волос длинных
сливаются воедино с его побелённой стеной,
и теперь неделимы — стена и спины.
И предвещает разговор всхлип засыпающей птицы.
Их мягкий говор, наклоны голов, их голоса, их лица,
как лики на серебре икон, как песни, что не допели.
И если бы только наш дом и двор, и лавочки не пустели,
то шёпот недавно забытых тайн никто бы не смел нарушить...
ну разве что — мерное кваканье жаб
и шелест столетней груши.
