Меня назвали в честь далёкой королевы Вирены. У нас, на Кораловом Острове, верят, что имя определяет судьбу. А ещё судьбу определяют знаки. Во время беременности мать ела много клубники. Ей просто хотелось клубнику и ничего больше. Говорят, это к рождению красивой девочки. В день родов на море был шторм. Говорят, это к сложной судьбе, к метаниям. Когда я родилась, и мама в первый раз кормила меня грудью, в нашу хижину влетела птица. Говорят, это к тому, что новорожденный ребёнок не останется на острове.

— Да что ты ревёшь! Всё равно уплывёшь от нас. И про мать забудешь, и про отца, а уж остров… — бабушка, покрытая разноцветным платком, из-под которого торчали седые косы, всегда говорила мне что-то такое, стоило мне только пожаловаться. На ровесников, не хотевших со мной играть из-за самых разных детских обид. На то, что я порезала ногу, и мне больно было заходить с этой раной в солёное море. На солнце, которое жгло меня ежедневно с утра до вечера, будто ждало, засохнет цветочек или потерпит ещё.

«Уплыву» — сидело в голове, «уплывёшь» — бились о берег волны, «уплывай уже» — читалось в каждом знакомом с детства лице. А плавала я плохо.

Помню, как отец забрал меня десятилетнюю на лодке в море. Когда берег нашего острова стал тонкой полоской, он толкнул меня из лодки и сказал «плыви». Не знаю, сколько времени я болталась между волнами, как старый кокос, грохнувшийся с прибрежной пальмы. Отец плыл на лодке где-то рядом, но я не видела его. Я ловила взглядом берег, то и дело скрывающийся за волнами. И взгляд мой не справлялся с ловлей, как наш кот не поймал бы лапой рыбу в море, как оставленное во дворе на ночь ведёрко с водой не поймало бы падующую звезду, как паутина в углу хаты не поймала бы муху, потому что спустя секунду паутину смахнёт мамин веник. Я не видела берега, не понимала, куда я плыву. Только когда окончательно выбилась из сил, перестала бить руками по воде, отдалась морю, отец втащил меня в лодку, как мокрого щенка.

— И как ты в жизни-то будешь… — вздохнул и повез меня обратно на остров. Я валялась на дне лодки, дышала, смотрела вверх на солнце. В моей груди билось сердце — та самая птичка-примета, прилетевшая в день моего рождения в наш дом.

После этого заплыва отец сказал, что в море меня не пустит.

— Плавать учись. А не научишься плавать, учись чистить рыбу.

И я чистила. Брала её, скользкую, блестящую, надрезала живот, вынимала липкое, безобразное, а потом скребла ножом. И из-под ножа летело серебро в разные стороны. И было весело до первого пореза. А потом я бинтовала тряпками исколотые о чешую руки.

 

Мать смотрела на море, когда меня рожала, но меня почему-то тянуло от этого моря вглубь острова. За всю жизнь я обходила все три горы и Фумо. Фумо был на нашем Острове самым главным. Ему подчинялись деревья, звери, люди. У него просили хорошей погоды и хорошей рыбной ловли. В неглубокой пещере у самого подножия Фумо стоял резной деревянный домик. Здесь дух Фумо и жил, сюда все ходили просить у него разного.

— Фумо, дай мне сил вынести то, что я несу, — просила я у духа, потому что не знала, что ещё попросить. То, что я уеду с острова было предопределено, поэтому просить остаться было глупо. А ускорять отъезд тоже не хотелось. Я не знала, что там меня ждёт.

Несколько раз отец возил меня за море. Там был огромный город, с кучей людей на улицах, с высоченными домами и серыми птицами. У нас не было таких птиц. Только чайки и орлы да мелкая лесная птица. Хотелось забрать этих птиц с собой, потому что им, кажется, в этом огромном мире было страшно. Они глупо смотрели на меня, поклёвывая всё, что попалось под клюв на городских улицах.

— Пап, а давай заберём этих птиц к нам жить? Хотя бы несколько.

— Голубей-то! Чего не хватало! Ты знаешь, сколько они заразы переносят. Твой прадед вот так привёз случайно одного больного на лодке, так половина деревни вымерла! Думали — всё. У Фумо просили здоровья — отказывался помогать. Нет, этих птиц нам нельзя.

Раз Фумо не разрешал, значит, так было надо. Потому что Фумо умел гневаться. Однажды много-много лет назад жители острова не выразили ему должного почтения — впустили к себе жить чужака. Рассказывают, что Фумо покрылся пламенем и сжёг всю деревню. Люди кое-как успели спастись от него в море.

— И после этого у нас не было чужаков? — я не верила в рассказ отца, потому что знала. У Бонни отец точно приплыл с материка. Торговал-торговал рыбой, а в какой-то момент остался и стал жить с Бонниной мамой. Бонни сама рассказывала.

— Да куда от них денешься? Приплывают.

— Но ведь Фумо не гневается.

— Больше не гневается. Тот чужак особенный был. Злой человек.

И этого объяснения было достаточно, потому что на Острове все добрые. Злые бывают только на материке.

 

Всё изменилось в один момент, когда мне исполнилось двенадцать лет. На остров приплыл чужак. Нет, он не хотел остаться, он путешествовал по всему миру и добрался, наконец, до нас. Он был примерно ровесником моего отца, но только весь светлый со стеклянными глазами.

Торговцы рыбой, бывавшие у нас каждую неделю, знали, что на острове много красивых мест. Отец отправил меня сопровождать чужака до Фумо. Чужак шёл за мной по тропе, ахал, хватался за сердце, смеялся и не выпускал из рук фотоаппарата. Я тогда боялась, что чужак может оказаться плохим, и Фумо опять начнёт гневаться. Но чужак был хороший. Он пытался говорить со мной на своём языке, но я не понимала ни слова. А когда я проводила его обратно в деревню, он дал мне бумажные деньги. Когда отец узнал об этом, он чуть ли не вприпрыжку побежал по берегу, как ребёнок. И с тех пор он просил рыбаков привозить к нам вот таких чужаков, чтобы они давали нам деньги за то, что я провожаю их смотреть на Фумо.

— Девка-то твоя! Во даёт! Всю семью кормить будет скоро!

Пока я была ребёнком, островные моей подработке умилялись. Местные не слишком любили ходить к Фумо без дела — дорога была непростая. Сначала высоко подняться, потом вниз, держась за прикреплённые к скалам и деревьям верёвки. Верёвки я привязывала сама, когда поняла, что мои туристы боятся спускаться вниз без дополнительной страховки.

Фумо не злился, принимал всех, дымил по-прежнему без волнений. Да какие волнения, если все эти чужаки не оставались на острове.

И всё было хорошо, а потом я повзрослела.

 

Мне было шестнадцать, когда моя подружка Бонни собралась замуж. Парень её был старше нас на пару лет, уже ходил под парусом, был весел, удачлив. Шестнадцать лет — лучший возраст, чтобы завести семью. Я наряжала Бонни в цветы и яркое платье, привезённое на заказ с материка, и мне хотелось такого же счастья.

— Как же я хочу стать невестой! — я вздохнула, глядя на мою подружку, которая в этом платье и цветах походила на украшенную к празднику пальму и была чудо как хороша.

— Невестой? — Бонни посмотрела на меня удивлённо. — Но ты же от нас уплывёшь.

— А если не уплыву? — мне столько раз это говорили, что я уже перестала в это верить.

— Уплывёшь. Тебя здесь невестой никто не возьмёт, — Бонни сказал это обыденно, будто я сама должна всё понимать.

— Почему не возмёт?

— Так ты со сколькими чужаками по лесам ходила.

— А при чём здесь это?

— Дело твоё, конечно, тебя никто не осуждает. Ты всё равно уже не наша.

— За что осуждает?

— Так думаешь никто не знает, чем ты там в горах с ними занимаешься? — Бонни хихикнула. Она-то уже всё знала. Рассказывала, что она со своим женихом в лодке творила. И ждала, что я ей что-то расскажу. А мне и рассказать нечего, кто б на меня глядел по-жениховски.

— Бонни! Фумо мне свидетель! Я ничего такого никогда ни с кем!

— Не надо про Фумо! Не гневай его!

— Не веришь! — вот тогда злость охватила меня сильнее чем Фумо в тот злополучный день, когда на острове поселился злой чужак. Я схватила Бонни за волосы начала вырывать из них цветы, цеплялась за платье, чтобы разорвать, испортить. Бонни кричала, закрывалась от меня руками, а я царапалась, кусалась, как дикая обезьяна, потому что я выросла на проклятом острове, как эта самая обезьяна. И если обезьяны имели право защищать себя, я тоже имела.

От Бонни меня оттащила её мать, услышавшая крики из хижины, вытолкала за порог и ещё долго орала вслед.

— Шваль! Потаскуха! Тебя здесь все терпят! Когда ты уже уплывёшь!

Я прибежала в нашу хижину, где бабушка перебирала клубнику. Плохая — хорошая. Пальцы её были красными от сока, она была будто полностью погружённая в себя.

— Я хочу замуж! — заявила я так, будто бабушка только и ждала, чтобы достать мне жениха прямо из вороха одеял на кровати.

— Так ищи себе жениха, кто ж мешает… — бабушка посмотрела на меня и откусила спелый бок уже подгнившей ягоды. — Ты ягодки-то бери, что такая, как трёпаная чайка.

— Бонни сказала, что из островных меня никто не возьмёт.

— Так зачем тебе островные? Ты думаешь, почему отец тебя к чужакам этим посылает? Чтобы ты судьбу свою нашла, уплыла.

— Да не нравятся мне они!

— Нравятся не нравятся, а ты уже женщина. Хочешь замуж — выбирай любого. И ягодки кушай, а то, гляди, пропадают.

Я нехотя положила в рот ягоду из тех, которые бабушка отправила в «хорошую» миску. Она мне показалась какой-то подпорченной. Я не смогла проглотить, выплюнула в ладонь. В ягоде сидел червь. Еле сдерживая тошноту, я прикрыла рот.

— Это знак тебе! — бабушка взяла мою ладонь, вытряхнула из неё порченную ягоду. — Не уплывёшь с острова — смерть тебя здесь ждёт.

 

Через неделю приехали двое чужаков. Говорили они между собой по-своему, смеялись, когда шли за мной в лес по тропе. Я не знала, что мне делать. Как такие как они, могут взять меня замуж, когда не понимают, что я говорю? У меня не было ничего, кроме моего тела. Я знала, как девушки моего возраста распоряжаются телами, чтобы выйти замуж. И если это был мой единственный шанс, нужно было попробовать.

Чужаки были молодые. Не красавцы, но и не уроды. Если Фумо не гневается, значит, хорошие люди. А больше мне о них было не узнать.

Когда мы подошли к водопаду, и они стали снимать одежду, чтобы искупаться. Я, обычно, ждавшая в таких случаях в тени, тоже разделась. Чужаков это удивило, они что-то сказали друг другу, а потом повели меня в ледяную воду. Мне не было с ними страшно. Они делали со мной то, что хотели, но ничего такого, что мне, в моём положении казалось унизительным. В тот день у водопада я отдалась сначала одному, потом второму. Мне казалось, что так больше шансов понравиться кому-то из них.

Вечером они дали мне деньги и уплыли. Дали в несколько раз больше, чем обычно давали. Я понимала, что никто из них не вернётся за мной. Но я не понимала, что все мужчины, которые побывают на нашем острове, возьмут и уедут.

Когда я отдавала деньги отцу, он, кажется, понял, за что я в этот раз их получила. Несмотря на то, что по всей деревне слухи обо мне ходили давно, отец понимал, что я не позволяла себя трогать.

— Надо будет на материк ехать. Таблетки тебе купить, — вздохнул и больше ничего не сказал. Если бы я забеременела, то в горы уже ходить не смогла бы. А нам нужны были деньги.

Не то что бы я позволяла себя трогать каждому чужаку. Я выбирала только тех, которые мне нравились. Многие приезжали большими компаниями, семьи. Тогда я и не думала им что-то предлагать.

По деревне я ходила с гордо поднятой головой. Пусть ни один чужак не изъявил ещё желания забрать меня с собой, но зато я зарабатывала. У меня появилась хорошая одежда. Я могла покупать себе самые разные штучки, доступные только женщинам с материка.

Со мной перестали здороваться соседи, но я об этом не переживала. А вот о том, что торговцы, с которыми на остров обычно и приезжали чужаки, быстро узнали, что я оказываю и дополнительные услуги, переживать стоило.

 

В один день на остров приехал мужчина. Он мне не понравился: слишком взрослый, плотный, неповоротливый. Едва мы скрылись в лесу на горной тропе, он схватил меня и попытался повалить на землю. Но я укусила его за руку, толкнула ногой и побежала вверх по склону. Он бы при всём желании меня не догнал, кричал что-то, рунался на своём языке, а я бежала вверх.

Меня учили не бояться ничего. Я не должна была бояться плыть между волнами, отдавая морю последние силы. Я не должна была бояться тех редких дней, когда Фумо дымил сильнее обычного. Я не должна была бояться порезаться, поцарапаться, пока чищу рыбу. Я не должна была бояться соседей, которые не могли дождаться моего отъезда. Я не должна была бояться отца, который недовольно вздыхал, когда я приносила ему мало денег. Я не должна была бояться чужаков, которым досталось моё тело. Но я не вернулась домой этой ночью. Мне казалось, что тот чужак ждёт меня внизу у тропы, что второй раз случайность и ловкость меня не уберегут, и мне придётся ему отдаться.

Всю ночь я лежала на земле у входа в пещеру, где жил дух Фумо. Не засыпала, потому что ночью не спят змеи. Но лучше змеи, чем возвращение обратно. Остров загнал меня вглубь себя, хотя должен был выкинуть. Фумо должен был разгневаться, потому что тот чужак был злым. Но Фумо спокойно дымил, как и положено ему было дымить в самые обычные времена, не наполненные переменами.

— Фумо, дай мне сил вынести то, что я несу, — просила я у духа, как меня учили просить. И мне стало спокойнее. Фумо меня слышал, отдавал мне свои силы.

На следующий день в пещеру пришёл отец.

— Ты куда пропала! Я уже думал со скалы сорвалась! Тот чужак через час вернулся бледный, сел к рыбакам на лодку и уплыл. Только что-то на своём говорил. Что случилось?

— Он мне не понравился.

— Почему не понравился?

— Просто не понравился, и всё, — я поднялась и пошла обратно в сторону деревни.

— И денег он тебе не дал? — отец поспешил за мной.

— За что денег? Ты не понимаешь, за что они мне деньги дают?

Я остановилась на тропинке и посмотрела на него, худого, старого, закопчённого солнцем, будто кролик на вертеле.

— Ты больше не пойдёшь с ними.

— А вот это уже моё дело, папа, с кем ходить, а с кем не ходить.

Я ждала, что он закричит, скажет, что не будет по моему, но он весь сжался, опустил голову.

— Не ходи с теми, с кем не хочешь, — только и произнёс он.

 

Так прошло несколько лет. Я откладывала деньги, понимая, что никто из чужаков меня не заберёт. Надо уплывать самой. Денег становилось всё больше, а я даже не считала их, прятала под матрасом и не хотела туда заглядывать.

Здесь, на острове было не так плохо, понятно, что утром я пойду на берег, разгружать бочки, чистить рыбу. Приплывёт красивый чужак — провожу до Фумо, а приплывёт страшный, пусть сам добирается. Я весь путь давно пометила — не заблудится.

Деньги под матрасом пришлось распределить, потому что сложенные в кучу купюры образовали бугорок, который давил под бок, когда я спала.

Вот исполнится двадцать — уплыву. Вот закончится сезон дождей — сразу в море. Вот бабушку похороним, тогда… Вот мать поправится… Вот Фумо задымит сильнее, чем обычно… Вот попадётся мне рыба не с серебряной, а с золотой чещуёй…

 

В тот день чужаки приплыли не как обычно это бывало, не с рыбацкой лодкой, а на отдельной яхте. Мне сразу показалось, что между ними что-то не так. Но один мне понравился очень. Высокий, белоснежный, молодой. Его вдохновлённое, умное лицо было правильным, даже немного скучным в этой правильности и поэтому внушало ощущение безопасности.

Он оказался одним из немногих мужчин, кто пытался говорить со мной на моём языке. Криво, через словарь, коверкая произношение, но от этого очень мило. Его звали красивым именем Кристоф. И хотелось повторять это имя, запомнить его навсегда, даже когда он оставит остров навсегда, налюбовавшись, сделав красивые кадры на память.

Второй, как выяснилось — его брат, был очень напряжён. Такие люди бывают только в городе, здесь таких не бывало никогда, даже чужаки казались расслабленными, спокойными, а этого будто изнутри раздирал какой-то дух, подобный духу, терзающему Фумо, но другой, человеческий. Этот парень поднялся только до первой смотровой площадки, а потом взорвался, не выдержал. Потом Кристоф показал мне в словаре одно единственное слово «подросток», и я поняла его духа. Духа по имени «страсть».

Но Кристоф оказался не менее страстным, казалось будто он не успел насладиться женщинами, не был ими избалован, как многие мои чужаки. Он удивился, когда я вошла следом за ним в водопад, поцеловала его красное от солнца плечо.

А потом он остался на острове, хотя мы посмотрели уже все самые красивые места за один день. Он сплавал с нашими мужчинам в море, чтобы попробовать самому ловить рыбу. Он сидел со мной на берегу и чистил эту рыбу, она выскальзывать у него из нежных рук, и он смеялся, будто в его неловкости было что-то смешное.

На четвёртый день он открыл словарь, показал мне слово «принц» и тыкнул пальцем себе в грудь. Вот это уже было смешно. Он думал, что я любого чужака восприму, как принца. Мы сидели на скале, напротив Фумо и ели клубнику. Не вытерев рук, Кристоф взволновано продолжил листать словарь, оставляя красные отпечатки на полях страниц, пока не тыкнул в слово «принцесса» и показал на меня.

Я смеялась и не верила ни единому слову. Смеялась, когда он что-то пытался объяснить моему отцу, смеялась, когда мы садились на яхту, смеялась, когда целовалась с ним и поглядела на горизонт, за которым скрывался дым Фумо. Смеялась, когда он привёз меня на материк и повёл в какой-то дорогущий магазин. Смеялась в салоне красоты, где меня красиво причесали и накрасили.

Смеяться я перестала только, когда машина остановилась у трапа самолёта. Только тогда я поняла, что больше никогда не увижу Кораловый остров, где под матрасом так и остались все мои накопленные деньги.