Вечером вся большая семья Тенцовых собралась на веранде. Варя внесла самовар, поколдовала над литровым фаянсовым чайником, похожим на бахвалистого купца — рука в бок, нос в потолок, подпихнула розетки с вареньем поближе к двум младшим детям и принялась разливать кипяток по чашкам. Чтоб подостыл, покуда чаёк заваривается.

 

Лиза наблюдала за ней исподлобья. Пузатый «купец» не казался ей сегодня смешным, а варенья не хотелось и вовсе. Котенок прыгнул к Лизе на колени, и это было очень кстати: она принялась его гладить, и это простое действие принесло облегчение.

Потом пили чай. С вишневым и смородиновым вареньями. Все были непривычно тихи, если не сказать подавлены, и украдкой поглядывали на Сашу, а Саша старательно делал вид, что ничего особенного не происходит.

 

Но особенное происходило. Саше предстоял Переход — почти наверняка.

 

Вот уже месяц они только об этом и говорили. Никто из старших Тенцовых не сомневался, что Саша выберет перейти, и даже знали — куда. Мнения Тенцовых-детей на сей счет разделились: Костя, Алексей и Кирилл, а вслед за ними и шестилетний Николенька готовы были об заклад побиться, что Саша уйдет, уйдет непременно, а Лиза… Лиза в это не верила. Просто не могла она в это верить! Никак не могла!

 

Вот и сейчас тоже. О Саше и с Сашей все говорили так, словно он уже наполовину не здесь. Словно в этом плетеном скрипучем кресле сидит, перекинув ногу на ногу, воспоминание о Саше — худощавом всклокоченном юноше с обаятельно рассеянной, ускользающей от взгляда улыбкой. И он отвечал в том же духе — как бы с другой планеты. И лишь Лиза была не согласна с таким поворотом дел. Она смотрела на всех ласковыми и чуть насмешливыми глазами, позвякивала ложечкой о края чашки и излучала уверенность в том, что Саша — здесь, и что здесь он навсегда и останется.

 

Ее молчаливая, но истовая и какая-то вызывающая уверенность сильно смущала Сашу. Каждый раз, встречаясь взглядом с сестрой, он отводил глаза и, как бы спохватившись, вспоминал о блюдце с чаем: покручивал его в растопыренных пальцах, подносил к губам, дул на давно уже остывший кипяток, смотрел на поднятые его дутьем крошечные волны…

 

— Ну что ж, — сказал наконец Мосье, тактично кашлянув. — Позвольте мне откланяться. Александр Васильевич, я буду ждать вас в классной комнате. Не спешите, побудьте еще с… с родными.

 

— Еще-с! — передразнила его Лиза, когда Мосье ушел в дом.

 

— Полно, Лизонька, — сказала маменька, Евгения Дмитриевна. — Не надо…

 

Евгения Дмитриевна выглядела растерянной и подавленной, хоть и тщательно старалась это скрыть. Канун Перехода не должен быть окрашен в траурные тона; он должен запомниться как что-то светлое и щемящее. Светлое и щемящее… Губы Евгении Дмитриевны подрагивали, взгляд не находил себе места.

 

Саша в конце концов не выдержал.

 

— Р-родные! — произнес он с комическим, театральным надрывом, но в голосе его слышалось неподдельное отчаяние. — Я не могу больше этого выносить! Я люблю вас! И… спокойной ночи!

 

Сказав так, он вылетел прочь с веранды.

 

Двадцатилетний Костя сорвался с места, обогнул стол и решительно обнял Евгению Дмитриевну за плечи. Следом поднялся Алексей и сграбастал в объятие их обоих, накрыв своими здоровенными, совсем не барчуковыми ручищами. Папенька и Кирилл, сидевшие рядом с Евгенией Дмитриевной, сжали ее ладони — папенька правую, а Кирилл левую.

 

И только Лиза не примкнула к этой группе сплотившихся (нет: склонившихся! жалко ссутулившихся!) под ударом судьбы людей.

 

— А не рано ли, — воскликнула она, стараясь говорить хладнокровно и чуть презрительно, — слезы лить?! Он еще никуда не ушел! Еще не факт, что он выберет Переход! А вы с ним уже прощаетесь! Уже готовы его похоронить!

 

— Лиза, — Василий Константинович обернулся, нашел дочь покрасневшими, и впрямь как будто заплаканными глазами. — Лиза, милая… Ты не понимаешь… не понимаешь…

 

Да все она понимала!

 

Лиза подошла к двери классной комнаты и, присев, прильнула к замочной щели привычным с детства движением, с привычной гримаской на лице (один глаз зажмурен, второй сощурен, отчего сразу морщится носик и некрасиво кривится верхняя губа; папенька говорил, что если неожиданно отворить дверь, стукнув ею подглядывающего по лбу, то он навсегда таким останется).

 

За долгие годы обучения у Мосье не изменились ни эта комната, ни эта дверь, ни эта замочная скважинка, формой похожая на перевернутую вазу. Даже царапины на латунной накладке, в которой была прорезана скважинка, были давними Лизиными знакомцами.

 

Но кое-что все же изменилось: если раньше, лет в пять, к этой скважинке достаточно было подойти и слегка придвинуть лицо, то теперь, в четырнадцать, к ней нужно было наклониться или присесть.

 

В классной комнате, открывшейся Лизиному обзору, тоже все было по-прежнему. Две деревянные парты, учительское бюро, книжные полки во всю стену, сработанные плотником Кузьмой еще до Лизиного рождения; исписанная мелом доска, а над ней — портрет Вольтера, привезенный Мосье из Франции вместе с кучей разных загадочных и чудных штуковин, необходимых для занятий по физике, химии и неизвестно чему еще.

 

Лиза вздохнула. В этом мире добротных, исправно служащих человеку вещей всё было таким уютным и милым глазу… Зачем только Саша хочет его покинуть? Это всё Мосье! Задурил ему голову, запудрил мозги своим Вольтером, и теперь Саша думает, что где-то «там» лучше, чем здесь, и рвется это проверить — даже такой ценой! Ценой разлуки, расставания навсегда с мамой и папой, со своими названными братьями и с ней, с Лизой!

 

Нет, она не могла в это поверить! Она не сомневалась, что в последний момент, перед самым Переходом, Саша одумается и сделает шаг назад.

 

Между тем Саша и Мосье о чем-то тихо беседовали, сидя за одной из парт. Их спины загораживали от Лизы то, на что они смотрели, но в какой-то момент Саша изменил положение, откинувшись на сиденье и развернувшись немного в сторону — и тогда Лиза увидела…

 

Это был странный, незнакомый предмет, похожий на плоскую прямоугольную маменькину пудреницу, но намного крупнее. Он стоял перед Сашей и Мосье, и они как бы смотрелись в зеркало на внутренней стороне крышки. Хотя на самом деле, конечно, это было совсем не зеркало. И предмет был вовсе не пудреница, как через мгновение догадалась Лиза.

 

Это был тот самый Предмет, при помощи которого делают Выбор.

 

Лизу бросило в дрожь.

 

— Саша! Не надо! Не уходи! — заголосила она и принялась отчаянно дергать ручку. Дверь оказалась запертой. Но вот послышались звуки вставляемого ключа, мягкое скрежетание оборотов — и дверь открылась. Перед Лизой возникли Саша и Мосье.

 

— Лиза, голубушка! — воскликнул Саша и протянул к ней руки, не находя слов.

 

Зато у Мосье слова отыскались, и очень даже суровые.

 

— Вы подглядывали, сударыня! — сказал он и посмотрел на нее своими маленькими тусклыми глазками, живущими под пенсне. — Стыдитесь! Завтра вашего брата ждет самый важный день в его жизни, ему нужно подготовиться, собраться с мыслями, а вы мешаете ему в этом, ведете себя как безответственное капризное дитя.

 

— Саша! — закричала Лиза, не обращая внимания на Мосье. — Прошу тебя, подумай еще немного! Не уходи!

 

Саша, измученный этими последними, надорвавшими ему сердце днями, взглянул на сестру со страданием, притупить которое мог только свершившийся Переход. До коего оставалось еще несколько бесконечных часов.

 

— Лизонька, душа моя, — сказал он. — Я не могу остаться. У меня нет времени на обдумывание, к тому же я уже всё обдумал. Если я снова начну обдумывать, портал закроют.

 

— Александр Васильевич, — нахмурился Мосье.

 

А Лиза, которой в силу возраста еще рано было принимать участие в таких разговорах, и даже сами слова такие слышать, прижала к лицу ладони и отчаянно разрыдалась. Кажется, до нее начало доходить, что расставание с Сашей неотвратимо.

 

Саша не нашел ничего лучшего, как поцеловать ее в пробор на склоненной макушке.

 

— Не убивайся так, — шепнул он. — В конце концов, если захочешь, ты сможешь ко мне прийти… потом… когда тебе самой исполнится семнадцать. Мосье даст мои координаты…

 

— Сударь! — еще строже одернул его Мосье.

 

Лиза же только замотала головой:

 

— Нет. Я не приду. Я никогда не брошу наш дом, маменьку с папенькой, мальчиков ради… ради… — Поняв, что даже не знает, ради чего всё это может быть брошено и оставлено, она еще горше расплакалась.

 

Саша, ее любимый Саша, бросал всё это не глядя. Завтра он уйдет в свой портал — и даже не обернется!

 

— А я все-таки буду ждать, — улыбнулся он. — Я знаю тебя, ты передумаешь. Ты ведь такая любопытная егоза… нипочем не усидишь на одном месте…

 

Дождавшись, когда Лиза уйдет, Саша и Мосье снова заперлись изнутри в классной комнате — только ключ на этот раз оставили в замке, чтобы никто не смог за ними подсматривать — и уселись за ноутбук. Кликая по нужным опциям, Мосье продолжил свой инструктаж.

 

— Одежду вам выдадут сразу по прибытии. Там же получите спин-гадж с биопрофилем и свой базовый чекер. На первые пару месяцев к вам будет приставлен тьютор — он познакомит вас с модом-24, слетает с вами на Тарвос, поможет освоиться-обустроиться. А дальше уж вы сами, Александр Васильевич. Точнее — Алекс. Привыкайте; в моде-24 вас будут звать именно так.

 

Саша кивал головой, слушая Мосье в пол-уха и жадно разглядывая картинки на мониторе. Головокружительные небоскребы. Безумные и прекрасные конструкции эстакад. Фантастические, невероятные, окрашенные в яркие волнующие цвета автомобили — эти капсулы скорости с заключенным внутри человечком-водителем! Самолеты в небе! Са-мо-леты!!!

 

Вот как будут зваться когда-нибудь летающие машины, да! То есть, уже зовутся — в модах с 20 по 24, а в их моде-19 все замерло на уровне планеров и цеппелинов. Здесь никогда не будет самолетов и автомобилей уже потому, что именно от самолетов с автомобилями сюда и сбежали.

 

Но главное: в моде-24, известном также под названием Галаксити, человечество совершило рывок в освоении космоса! Теперь человек мог не просто «бывать» в космосе — теперь он в нем жил. Если хотел, конечно. А надоедало — возвращался на Землю или перелетал на какую-нибудь другую планету, которую не успел еще посетить.

 

Межпланетные путешествия в моде-24 были доступны каждому. Любой человек в Галаксити мог позволить себе космос.

 

Когда Саша впервые услышал об этом от Мосье, мир перевернулся, и судьба его была решена.

 

Саша погасил керосиновую лампу и распахнул окно. Сразу запахло садом и распустившимися в ночь цветами, до слуха донеслись знакомые с детства звуки — шелест листьев, мерное посвиркивание сверчка, хор лягушек на дальней запруде.

 

— Звезды, — сказал Саша, зачарованно глядя в небо.

 

Он не знал — то есть слышал, конечно, от маменьки много раз, как называются эти ее пахучие ночные цветы на клумбе, но — не держал в памяти, забывал. Он не смог бы сказать, если бы его сейчас спросили, что за птица тренькает так нежно и жалостно в темных кустах. И про сами кусты — что это, боярышник, барбарис? — он не сразу нашелся бы с ответом.

 

Зато названия почти всех созвездий и многих звезд он знал назубок. Орион, Кассиопея, Медведицы… Сириус, Арктур, Вега, Бетельгейзе…

 

Музыкой звучали эти слова для его ушей, а стоило запрокинуть голову к ночному небу — и музыка становилась видимой, музыка млечно мерцала, струилась и разливалась вширь, высилась пульсирующим куполом — и устремлялась вниз, прямо в его, в Сашины, ненасытно распахнутые глаза.

 

Когда Саша смотрел на звезды, то забывал о времени. Однажды он пролежал на стоге сена всю ночь, одурманенный и опьяненный дыханием Вселенной, не слыша, как внизу выкрикивают на разные голоса его имя, как ищут его домашние, сбиваясь с ног.

 

Он грезил звездами, грезил безмысленно, бессюжетно — просто внимал им, как музыке и красоте. Но когда ему исполнилось шестнадцать и зануда Мосье, их семейный француз-гувернер, перевоплотился в тьютора Перехода и открыл ему всю правду об устройстве мира — вот тогда у Сашиных грез появился сюжет!

 

О да! Теперь звездная музыка зазвучала в совершенно иной тональности! Целый год Саша, просыпаясь по утрам, сразу же вспоминал о том, что… о новых обстоятельствах своей жизни… и в первый миг испытывал острую боль в сердце: счастье ошпаривало, окатывало изнутри колким ледком адреналина. Он полетит в космос! Он станет гражданином Галаксити! Когда ему исполнится семнадцать, у него появится право на этот выбор!

 

И вот ему семнадцать…

 

— Закрыли бы вы окошко, Александр Васильевич, — сказал Мосье. — Хрущи налетят.

 

— А ведь я никогда больше не увижу звездное небо… таким, — невпопад ответил Саша. — Оно такое ведь только здесь, в Дворянском гнезде, да?

 

— Да, — кивнул Мосье. — В моде-19 небо транскибное.

 

Саша уже знал, что означает это слово. Транскибное, или кибернетически транслируемое небо — значит, ненастоящее, ложное небо; а если еще точнее — это изображение неба на поверхности оптосферы. А оптосфера — это пленка вокруг Земли, видимая глазу, но не существующая в действительности. Как-то так.

 

Саша смутно представлял, что скрывается за всеми этими мудреными определениями, но уловил суть: небо их мода являлось не более чем иллюзией.

 

Настоящее же, реальное небо было совсем другим. Густо населенным, кишащим жизнью. Напичканным всевозможными подвижными огоньками; нарядно убранным, как рождественская ель, хрустальными шарами планетоидов и гирляндами световых хайвеев.

 

Он видел это небо — в ноутбуке Мосье. А вскоре он увидит его над собственной головой.

 

— Почему так сделали, что нельзя возвращаться домой? — спросил вдруг Саша. — Почему я не смогу навещать своих? Это жестоко.

 

Мосье усмехнулся. Не далее как неделю назад у них уже был разговор на эту тему, и Мосье подробно объяснил Саше — почему. Если сделать моды проницаемыми и позволить народу шастать туда-сюда, то очень скоро все смешается, и никаких отдельных, уникальных и аутентичных миров не будет. А будет хаос и Вавилон.

 

Мосье не стал напоминать об этом Саше; он только сказал:

 

— У вас всё еще есть возможность выбора.

 

— Не думаю, — возразил Саша. — Разве я могу теперь остаться? Зная всё? Зная, что само небо надо мной — фальшивое, что оно есть только ширма, кулиса? Зная, что где-то вне существует подлинная реальность, а ты живешь в подделке, в анахронизме…

 

— Тогда уходите, — пожал плечами Мосье. — К чему сомнения? Люди, которые здесь живут, делают это по собственной воле: они выбрали, они захотели здесь жить. И растить детей. А когда дети вырастают, они тоже должны принять решение, в каком из модов провести свою жизнь. Для этого им предоставляется исчерпывающая информация и полная свобода выбора. Мне кажется, всё честно и справедливо, разве нет?

 

— Да, конечно, — пробормотал Саша, коря себя за минутную слабость, породившую эту странную, неуместно-пылкую речь. — Всё справедливо, но…

 

— Но?

 

— Но как же вы? — вспомнил Саша о давно терзавшем его вопросе, до сих пор почему-то так и не заданном. — Вы, тьюторы, агенты времени. Вы можете перемещаться между мирами, вы всё о них знаете…

 

Мосье скупо улыбнулся, вытянув губы в ниточку.

 

— Последний раз я перемещался между мирами, дай бог памяти, тринадцать лет назад. Вашему братцу Константину Васильевичу как раз исполнилось семь, и я пришел в ваш мир, чтобы заняться его воспитанием, да-с…

 

— Но всё же, — упорствовал Саша. — Из того, что вы мне рассказывали, явственно следует, что вам довелось побывать во многих модах, не в двух и не в трех уж точно. И потом, у вас есть вот это, — он кивнул на стоявший на парте ноутбук. — Вы всегда на связи со всем на свете. А я… что, если я тоже захочу стать тьютором? Тогда я смогу попасть сюда снова?

 

— Александр Васильевич, — мягко сказал Мосье, закрывая створки окна и поворачивая щеколды. — Час уже поздний, давно пора спать. Я понимаю, что сейчас вы взволнованы, возбуждены и вряд ли способны к здравому рассуждению, но все-таки хочу напомнить: уже через неделю вас ожидают в Академии Тарвос, находящейся на орбите Сатурна, а вовсе не в Центре подготовки агентов времени, расположенном совсем в другом месте. Ежели вы задумали всё перерешить, то вынужден вас расстроить: это невозможно. Но сам Переход отменить вы еще можете.

 

— Нет, не могу, — сказал Саша, и в голосе его странным образом сочетались решимость и неуверенность. — Не могу.

 

***

 

В полдень в усадьбу Тенцовых прибыла пролетка, запряженная парой гнедых кобыл, чтобы свезти Сашу и провожавшего его Мосье на станцию Перехода. Вся семья вышла прощаться с Сашей.

 

Маменька Евгения Дмитриевна была необычайно бледна и, казалось, с трудом удерживалась от падения в обморок, отчаянно цепляясь за плечо мужа; братья стояли тесным рядком, одинаково понурив головы — «Как на похоронах», подумалось Саше при взгляде на их черные сюртуки.

 

Лиза смотрела злыми сощуренными глазами только на Сашу, в упор. Не то обвиняла, не то гипнотизировала его. У нее всё еще сохранялась надежда, что он одумается и не покинет родных пенатов. Ведь одумался же Алексей два года назад: вернулся, очнулся от наваждения! Понял, насколько безумна его затея — из русского дворянина XIX столетия превратиться в жителя Древней Спарты.

 

Эта же самая пролетка с хмурым седым возницей увезла их с Мосье на станцию — и привезла обратно. С тех пор Алеша стал другим, как-то успокоился, повзрослел, а в качестве отдушины изобрел себе такое занятие: теперь он обучал крестьянских мальчишек вольной борьбе и метанию ядра, мечтая устроить в их губернии Олимпийские игры.

 

Может быть, и с Сашей произойдет нечто подобное?

 

В глубине души Лиза, конечно, знала, что — нет, не произойдет. Саша никогда не откажется от своих звезд и от ведущего к ним портала — увы, отнюдь не архитектурного.

 

— Настало время прощаться, — подсказал Мосье, чтобы хоть как-то нарушить общее оцепенение.

 

— Маменька… папенька… — неловко пробубнил Саша, приблизившись к родителям, но не осмеливаясь их обнять. — Ну, стало быть, прощайте. Простите меня за всё.

 

— Да что же это! Сашенька, мальчик мой! — взголосила Евгения Дмитриевна и бросилась сыну на шею, сотрясаемая рыданиями.

 

И тут все одновременно принялись всхлипывать, горько ахать и говорить разные слова — последние между ними и Сашей и уже потому бесконечно значимые.

 

Даже Лиза в конце концов не выдержала, обхватила его за талию крепко-крепко. Саша ткнулся губами в ее макушку, а потом склонился к уху и прошептал:

 

— Мод-24, Академия межгалактической навигации Тарвос. Просто запомни это.

 

Лиза никак не дала понять, что запомнила или хотя бы услышала сказанное им; даже не кивнула. Отойдя от Саши, она отвернулась и стала смотреть на дом, на котенка, игравшего у крыльца с придушенной стрекозой, на маменькины клумбы с бархатцами и ночной красавицей — лишь бы не видеть, как Саша садится в пролетку и уезжает.

 

***

 

Василий Константинович и Варя ввели Евгению Дмитриевну в спальню и уложили на постель. Варя стянула с ее ног туфельки, а Василий Константинович распахнул окно. Комната наполнилась кислородом.

 

— Пойду чай поставлю, — самой себе сообщила Варя. — И пирожков, что ли, напекти… с капустой.

 

Василий Константинович присел на край постели рядом с женой и взял ее за руку.

 

— Ну как ты, дружочек? — с грустью спросил он.

 

— Мы только что потеряли сына, — не сразу отозвалась Евгения Дмитриевна. — Сашу.

 

— Сашу, — как эхо повторил Василий Константинович.

 

— Какая… ужасная рифма жизни, — сказала Евгения Дмитриевна.

 

Они уже проходили через это. Теряли сына, Сашу. Тот, первый Саша, был их единственным родным сыном. И он тоже ушел в семнадцать, сделав Выбор. Все остальные дети были приемными. Все остальные дети были для того, чтобы заполнить пустоту и приглушить боль.

 

— Давай больше никогда не… — начала было Евгения Дмитриевна, но на середине фразы умолкла, словно забыла, что хотела сказать.

 

Василий Константинович поправил на ней покрывало.

 

— Ты отдохни, поспи пока. Ночь ведь не спали.

 

— Давай никогда… — снова пролепетала Евгения Дмитриевна. Кажется, у нее начиналась горячка.

 

Василий Константинович вздохнул, коснулся лба жены тыльной стороной ладони; подумал, не послать ли за доктором.

 

За доктором, определенно, послать не мешало.

 

— Охохонюшки-хо-хо, — озабоченной скороговоркой пропел Василий Константинович и, пришаркивая мягкими ковровыми тапками, поспешил вниз.

 

В кухне уже пыхтел самовар и одуряюще пахло хвоей — Варя затеяла чай на сосновых шишках. А наверху, у окна, Лиза стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Где-то за садом, за лугами, за речной излучиной — там, где небо разрывалось по швам и собиралось вновь, искусно стянутое стежками, — ее уже ждал портал. Лиза не хотела в него, не собиралась делать этот шаг через три года, когда наступит ее черед, однако же, если бы вдруг ей пришлось выбирать, то она уже сейчас могла бы сказать, куда направится.

— Тарвос, — прошептала она, облизнула губы и крепко сжала их, прикусив изнутри, будто запечатывая признание.