Стихи Бориса Чичибабина

Кончусь, останусь жив ли,-чем зарастет провал?В Игоревом Путивлевыгорела трава. Школьные коридоры —тихие, не звенят…Красные помидорыкушайте без меня. Как я дожил до прозыс горькою головой?Вечером на допросыводит меня конвой. Лестницы, коридоры,хитрые письмена…Красные помидорыкушайте без меня.

По деревням ходят деды,просят медные гроши.С полуночи лезут шведы,с юга — шпыни да шиши. А в колосьях преют зерна,пахнет кладбищем земля.Поросли травою чернойбеспризорные поля. На дорогах стынут трупы.Пропадает богатырь.В очарованные трубытрубит матушка-Сибирь. На Литве звенят гитары.Тула точит топоры.На Дону живут татары.На Москве сидят воры. Льнет к полячке русый рыцарь.Захмелела голова.На словах ты мастерица,вот на деле какова?.. Не кричит ночами петел,не румянится заря.Человечий пышный пепелгости возят за моря… Знать, с великого похмельязавязалась канитель:то ли плаха, то ли келья,то ли брачная постель. То ли к завтрему, быть может,воцарится новый тать…И никто нам не поможет.И не надо помогать.

Меняю хлеб на горькую затяжку,родимый дым приснился и запах.И жить легко, и пропадать нетяжкос курящейся цигаркою в зубах. Я знал давно, задумчивый и зоркий,что неспроста, простужен и сердит,и в корешках, и в листиках махоркимохнатый дьявол жмется и сидит. А здесь, среди чахоточного быта,где холод лют, а хижины мокры,все искушенья жизни позабытойдля нас остались в пригоршне махры. Горсть табаку, газетная полоска —какое счастье проще и полней?И вдруг во рту погаснет папироска,и заскучает воля обо мне. Один из тех, что «ну давай покурим»,сболтнет, печаль надеждой осквернив,что у ворот задумавшихся тюремнам остаются рады и верны. А мне и так не жалко и не горько.Я не хочу нечаянных порук.Дымись дотла, душа моя махорка,мой дорогой и ядовитый друг.

До гроба страсти не избуду.В края чужие не поеду.Я не был сроду и не буду,каким пристало быть поэту.Не в игрищах литературных,не на пирах, не в дачных рощах —мой дух возращивался в тюрьмахэтапных, следственных и прочих. И все-таки я был поэтом. Я был одно с народом русским.Я с ним ютился по баракам,леса валил, подсолнух лускал,каналы рыл и правду брякал.На брюхе ползал по-пластунскисолдатом части минометной.И в мире не было простушкив меня влюбиться мимолетно. И все-таки я был поэтом. Мне жизнь дарила жар и кашель,а чаще сам я был нешелков,когда давился пшенной кашейили махал пустой кошелкой.Поэты прославляли вольность,а я с неволей не расстанусь,а у меня вылазит волоси пять зубов во рту осталось. И все-таки я был поэтом,и все-таки я есмь поэт. Влюбленный в черные деревьяда в свет восторгов незаконных,я не внушал к себе доверьяиздателей и незнакомок.Я был простой конторской крысой,знакомой всем грехам и бедам,водяру дул, с вождями грызся,тишком за девочками бегал. И все-таки я был поэтом,сто тысяч раз я был поэтом,я был взаправдашним поэтомИ подыхаю как поэт.

Из всех скотов мне по сердцу верблюдПередохнет — и снова в путь, навьючась.В его горбах угрюмая живучесть,века неволи в них ее вольют. Он тащит груз, а сам грустит по синион от любовной ярости вопит,Его терпенье пестуют пустыни.Я весь в него — от песен до копыт. Не надо дурно думать о верблюде.Его черты брезгливы, но добры.Ты погляди, ведь он древней домбрыи знает то, чего не знают люди. Шагает, шею шепота вытягивая,проносит ношу, царственен и худ,-песчаный лебедин, печальный работяга,хорошее чудовище верблюд. Его удел — ужасен и высок,и я б хотел меж розовых барханов,из-под поклаж с презреньем нежным глянув,с ним заодно пописать на песок. Мне, как ему, мой Бог не потакал.Я тот же корм перетираю мудро,и весь я есть моргающая морда,да жаркий горб, да ноги ходока.

Однако радоваться рано —и пусть орет иной оракул,что не болеть зажившим ранам,что не вернуться злым оравам,что труп врага уже не знамя,что я рискую быть отсталым,пусть он орет,- а я-то знаю:не умер Сталин. Как будто дело все в убитых,в безвестно канувших на Север —а разве веку не в убытокто зло, что он в сердцах посеял?Пока есть бедность и богатство,пока мы лгать не перестанеми не отучимся бояться,-не умер Сталин. Пока во лжи неукротимысидят холеные, как ханы,антисемитские кретиныи государственные хамы,покуда взяточник заносчиви волокитчик беспечален,пока добычи ждет доносчик,-не умер Сталин. И не по старой ли привычкеневежды стали наготове —навешать всяческие лычкина свежее и молодое?У славы путь неодинаков.Пока на радость сытым стаямподонки травят Пастернаков,-не умер Сталин. А в нас самих, труслив и хищен,не дух ли сталинский таится,когда мы истины не ищем,а только нового боимся?Я на неправду чертом ринусь,не уступлю в бою со старым,но как тут быть, когда внутри насне умер Сталин? Клянусь на знамени веселомсражаться праведно и честно,что будет путь мой крут и солон,пока исчадье не исчезло,что не сверну, и не покаюсь,и не скажусь в бою усталым,пока дышу я и покаместне умер Сталин!

Меня одолевает остроеи давящее чувство осени.Живу на даче, как на острове.и все друзья меня забросили. Ни с кем не пью, не философствую,забыл и знать, как сердце влюбчиво.Долбаю землю пересохшуюда перечитываю . В слепую глубь ломлюсь напористои не тужу о вдохновении,а по утрам трясусь на поездеслужить в трамвайном управлении. В обед слоняюсь по базарам,где жмот зовет меня папашей,и весь мой мир засыпан жароми золотом листвы опавшей… Не вижу снов, не слышу зова,и будням я не вождь, а данник.Как на себя, гляжу на дальних,а на себя — как на чужого. С меня, как с гаврика на следствии,слетает позы позолота.Никто — ни завтра, ни впоследствиине постучит в мои ворота. Я — просто я. А был, наверное,как все, придуман ненароком.Все тише, все обыкновеннеея разговариваю с Богом.

Твой лоб, как у статуи, бел,и взорваны брови.Я весь помещаюсь в тебе,как Врубель в Рублеве. И сетую, слез не тая,охаянным эхом,и плачу, как мальчик, что як тебе не приехал. И плачу, как мальчик, навзрыдо зримой утрате,что ты, у трех сосен зарыт.не тронешь тетради. Ни в тот и ни в этот приходмудрец и ребенокуже никогда не прочтетмоих обреченных… А ты устремляешься вдальи смотришь на ивы,как девушка и как водалюбим и наивен. И меришь, и вяжешь навеквеселым обетом:— Не может быть злой человекхорошим поэтом… Я стих твой пешком исходил,ни капли не косвен,храня фотоснимок один,где ты с , где вдоволь у вас про запастревог и попоек.Смотрю поминутно на вас,люблю вас обоих. О, скажет ли кто, отчегослучается часто:чей дух от рожденья червон,тех участь несчастна? Ужели проныра и дубэпохе угоден,а мы у друзей на видуиз жизни уходим. Уходим о зимней поре,не кончив похода…Какая пора на дворе,какая погода!.. Обстала, свистя и слепя,стеклянная слякоть.Как холодно нам без тебясмеяться и плакать. __________________

Живу на даче. Жизнь чудна.Свое повидло…А между тем еще однадуша погибла. У мира прорва бедолаг,-о сей минутекого-то держат в кандалах,как при Малюте. Я только-только дотянувот эту строчку,а кровь людская не однузальет сорочку. Уже за мной стучатся в дверь,уже торопят,и что ни враг — то лютый зверь,что друг — то робот. Покойся в сердце, мой Толстойне рвись, не буйствуй,-мы все привычною стезейпроходим путь свой. Глядим с тоскою, заперты,вослед ушедшим.Что льда у лета, добротыпросить у женщин. Какое пламя на плечахс ним нету сладу,-Принять бы яду натощакпринять бы яду. И ты, любовь моя, и ты —ладони, губы ль —от повседневной маетыидешь на убыль. Как смертью веки сведены,как смертью — веки,так все живем на свете мыв Двадцатом веке. Не зря грозой ревет Господьв глухие уши:— Бросайте все! Пусть гибнет плоть.Спасайте души!

И вижу зло, и слышу плач,и убегаю, жалкий, прочь,раз каждый каждому палачи никому нельзя помочь. Я жил когда-то и дышал,но до рассвета не дошел.Темно в душе от божьих жал,хоть горсть легка, да крест тяжел. Во сне вину мою несуи — сам отступник и злодей —безлистым деревом в лесужалею и боюсь людей. Меня сечет господня плеть,и под ярмом горбится плоть,-и ноши не преодолеть,и ночи не перебороть. И были дивные слова,да мне сказать их не данои помертвела голова,и сердце умерло давно. Я причинял беду и больи от меня отпрянул Боги раздавил меня, как мольчтоб я взывать к нему не мог.

Возлюбленная! Ты спасла мои корни!И волю, и дождь в ликовании пью.Безумный звонарь, на твоей колокольнев ожившее небо, как в колокол, бью. О как я, тщедушный, о крыльях мечтал,о как я боялся дороги окольной.А пращуры душу вдохнули в металли стали народом под звон колокольный. Да буду и гулок, как он, и глубок,да буду, как он, совестлив и мятежен.В нем кротость и мощь. И ваятель Микешинвсю Русь закатал в тот громовый клубок.

Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю —молиться молюсь, а верить — не верю. Я сын твой, я сон твоего бездорожья,я сызмала Разину струги смолил.Россия русалочья, Русь скоморошья,почто не добра еси к чадам своим? От плахи до плахи по бунтам, по гульбамзадор пропивала, порядок кляла,-и кто из достойных тобой не погублен,о гулкие кручи ломая крыла. Нет меры жестокости и бескорыстью,и зря о твоем лее добре лепеталдождем и ветвями, губами и кистьювлюбленно и злыдно еврей Левитан. Скучая трудом, лютовала во блуде,шептала арапу: кровцой полечи.Уж как тебя славили добрые людибахвалы, опричники и палачи. А я тебя славить не буду вовеки,под горло подступит — и то не смогу.Мне кровь заливает морозные веки.Я вижу на жженом снегу. Наточен топор, и наставлена плаха.Не мой ли, не мой ли приходит черед?Но нет во мне грусти и нет во мне страха.Прими, моя Русь, от сыновних щедрот. Я вмерз в твою шкуру дыханьем и сердцем,и мне в этой жизни не будет защит,и я не уйду в заграницы, как Герцен,судьба Аввакумова в лоб мой стучит.

1 Ни с врагом, ни с другом не лукавлю.Давний путь мой темен и грозов.Я прошел по дереву и камнюповидавших виды городов. Я дышал историей России.Все листы в крови — куда ни глянь!Грозный царь на кровли городскиепростирает бешеную длань. Клича смерть, опричники несутся.Ветер крутит пыль и мечет прах.Робкий свет пророков и безумцевтихо каплет с виселиц и плах… Но закручивался узели запенивался шквал,Александр Сергеевич не трусил,Николай Васильевич не лгал. Меря жизнь гармонией небесной,отрешась от лживой правоты,не тужили бражники над бездной,что не в срок их годы прожиты. Не для славы жили, не для риска,вольной правдой души утоля.Тяжело Словесности Российской.Хороши ее Учителя. 2 , , Гоголь — благое начало,соловьиная проза, пророческий стих.Смотрит бедная Русь в золотые зерцала.О, как ширится гул колокольный от них! И основой святынь, и пределом заклятьюкак возвышенно светит, как вольно звенитторжествующий над Бонапартовой ратьюВозрождения русского мирный зенит. Здесь любое словцо небывало значимои, как в тайне, безмерны, как в детстве, чистыосененные светом тройного зачинанаши веси и грады, кусты и кресты. Там, за ними тремя, как за дымкой Пролога,ветер, мука и даль со враждой и тоской,Русской Музы полет от до ,и ночной Достоевский, и всхожий Толстой. Как вода по весне, разливается Повестьи уносит пожитки, и славу, и хлам.Безоглядная речь. Неподкупная совесть.Мой таинственный Кремль. Наш единственный храм. О, какая пора б для души ни насталаи какая б судьба ни взошла на порог,в мирозданье, где было такое начало —Пушкин, Лермонтов, Гоголь,- там выживет Бог.

И средь детей ничтожных мира,Быть может, всех ничтожней он. С детских лет избегающий драк,чтящий свет от лампад одиноких,я — поэт. Мое имя — дурак.И бездельник, по мнению многих. Тяжек труд мне и сладостен грех,век мой в скорби и праздности прожит,но, чтоб я был ничтожнее всех,в том и гений быть правым не может. И хоть я из тех самых зануд,но, за что-то святое жалея,есть мне чудо, что Лилей зовут,с кем спасеннее всех на земле я. Я — поэт, и мой воздух — тоска,можно ль выжить, о ней не поведав?Пустомель — что у моря песка,но как мало у мира поэтов. Пусть не мед — языками молоть,на пегасиках ловких проискавпод казенной уздой, но Господьвозвещает устами пророков. И, томим суетою суети как Бога зовя вдохновенье,я клянусь, что не может поэтбыть ничтожным хотя б на мгновенье. Соловей за хвалой не блестит.Улыбнись на бесхитростность птичью.Надо все-таки выпить за стыд,и пора приучаться к величью. Светлый рыцарь и верный пророк,я пронизан молчанья лучами.Мне опорою Пушкин и Блок.Не равняйте меня с рифмачами. Пусть я ветрен и робок в миру,телом немощен, в куче бессмыслен,но, когда я от горя умру,буду к лику святых сопричислен. Я — поэт. Этим сказано все.Я из времени в Вечность отпущен.Да пройду я босой, как Бас?,по лугам, стрекозино поющим. И, как много столетий назад,просветлев при божественном кличе,да пройду я, как Данте, сквозь ади увижу в раю Беатриче. И с возлюбленной взмою в зенит,и от губ отрешенное словов воскрешенных сердцах зазвенитдо скончания века земного.

Больная черепаха —ползучая эпоха,смотри: я — горстка праха,и разве это плохо? Я жил на белом светеи даже был поэтом,-попавши к миру в сети,раскаиваюсь в этом. Давным-давно когда-топод песни воровскиея в звании солдатабродяжил по России. Весь тутошний, как Пушкинили Василий Теркин,я слушал клеп кукушкини верил птичьим толкам. Я — жрец лесных религий,мне труд — одна морока,по мне, и Петр Великийне выше скомороха. Как мало был я добрымхоть с мамой, хоть с любимой,за что и бит по ребрамсудьбиной, как дубиной. В моей дневной одышке,в моей ночи бессонноймне вечно снятся вышкинад лагерною зоной. Не верю в то, что руссылюбили и дерзали.Одни врали и трусыживут в моей державе. В ней от рожденья каждыйжелезной ложью мечен,а кто измучен жаждой,тому напиться нечем. Вот и моя жаровнейрассыпалась по рощам.Безлюдно и черно в ней,как в городе полнощном. Юродивый, горбатенький,стучусь по белу свету —зову народ мой батенькой,а мне ответа нету. От вашей лжи и лютидо смерти не избавлен,не вспоминайте, люди,что я был Чичибабин. Уже не быть мне Борькой,не целоваться с Лилькой,опохмеляюсь горькой.Закусываю килькой.

Между печалью и ничеммы выбрали печаль.И спросит кто-нибудь «зачем?»,а кто-то скажет «жаль». И то ли чернь, а то ли знать,смеясь, махнет рукой.А нам не время объяснятьи думать про покой. Нас в мире горсть на сотни лет,на тысячу земель,и в нас не меркнет горний свет,не сякнет Божий хмель. Нам — как дышать,- приняв печатьгонений и разлук,-огнем на искру отвечатьи музыкой — на звук. И обреченностью кресту,и горечью питьямы искупаем суетуи грубость бытия. Мы оставляем души здесь,чтоб некогда Господьпростил нам творческую спесьи ропщущую плоть. И нам идти, идти, идти,пока стучат сердца,и знать, что нету у путини меры, ни конца. Когда к нам ангелы прильнут,лаская тишиной,мы лишь на несколько минутзабудемся душой. И снова — за листы поэм,за кисти, за рояль,-между печалью и ничемизбравшие печаль.

Зима шуршит снежком по золотым аллейкам,надежно хороня земную черноту,и по тому снежку идет Шолом-Алейхемс усмешечкой, в очках, с оскоминкой во рту. В провидческой тоске, сорочьих сборищ мимо,в последний раз идет по родине своей,-а мне на той земле до мук необъяснимо,откуда я пришел, зачем живу на ней. Смущаясь и таясь, как будто я обманщик,у холода и тьмы о солнышке молю,и все мне снится сон, что я еврейский мальчик,и в этом русском сне я прожил жизнь мою. Мосты мои висят, беспомощны и шатки —уйти бы от греха, забыться бы на миг!..Отрушиваю снег с невыносимой шапкии попадаю в круг друзей глухонемых. В душе моей поют сиротские соборы,и белый снег метет меж сосен и берез,но те кого люблю, на приговоры скорыи грозный суд вершат не в шутку, а всерьез. О, нам хотя б на грош смиренья и печали,безгневной тишины, безревностной любви!Мы смыслом изошли, мы духом обнищали,и жизнь у нас на лжи, а храмы — на крови Мы рушим на века — и лишь на годы строим,мы давимся в гробах, а Божий мир широк.Игра не стоит свеч, и грустно быть героем,ни Богу, ни себе не в радость и не впрок. А я один из тех, кто ведает и мямлити напрягает слух пред мировым концом.Пока я вижу сны, еще я добрый Гамлет,но шпагу обнажу — и стану мертвецом. Я на ветру продрог, я в оттепели вымок,заплутавшись в лесу, почуявши дымок,в кругу моих друзей, меж близких и любимых,о как я одинок! О как я одинок! За прожитую жизнь у всех прошу прощеньяи улыбаюсь всем, и плачу обо всех —но как боится стих небратского прочтенья,как страшен для него ошибочный успех… Уйдет вода из рек, и птиц не станет певчих,и окаянной тьмой затмится белый свет.Но попусту звенит дурацкий мой бубенчико нищете мирской, о суете сует. Уйдет вода из рек, и льды вернутся снова,и станет плотью тень, и оборвется нить.О как нас Бог зовет! А мы не слышим зова.И в мире ничего нельзя переменить. Когда за мной придут, мы снова будем квиты.Ведь на земле никто ни в чем не виноват.А все ж мы все на ней одной виной повиты,и всем нам суждена одна дорога в ад.

Ежевечерне я в своей молитвевверяю Богу душу и не знаю,проснусь с утра или ее на лифтеопустят в ад или поднимут к раю. Последнее совсем невероятно:я весь из фраз и верю больше фразам,чем бытию, мои грехи и пятнавидны и невооруженным глазом. Я все приму, на солнышке оттаяв,нет ни одной обиды незабытой;но Судный час, о чем смолчал Бердяев,встречать с виной страшнее, чем с обидой. Как больно стать навеки виноватым,неискупимо и невозмещенно,перед сестрою или перед братом,-к ним не дойдет и стон из бездны черной. И все ж клянусь, что вся отвага Дантав часы тоски, прильнувшей к изголовью,не так надежна и не благодатна,как свет вины, усиленный любовью. Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели —на то и жизнь, на то и воля Божья.Мне это все открылось в Коктебелепод шорох волн у черного подножья.

Как зимой завершенаобида темных лет!Какая в мире тишина!Какой на свете свет! Сон мира сладок и глубок,с лицом, склоненным в снег,и тот, кто в мире одинок,в сей миг блаженней всех. О, стыдно в эти дни роптать,отчаиваться, клясть,когда почиет благодатьна чаявших упасть! В морозной сини белый дым,деревья и дома,-благословением святымпрощает нас зима. За все зловещие века,за всю беду и грустьмладенческие облакасошли с небес на Русь. В них радость — тернии купатьрождественской звезде.И я люблю ее опять,как в детстве и в беде. Земля простила всех иуд,и пир любви не скуп,и в небе ангелы поют,не разжимая губ. Их свечи блестками парят,и я мою зажгу,чтоб бедный Галич был бы радупавшему снежку. О, сколько в мире мертвецов,а снег живее нас.А все ж и нам, в конце концов,пробьет последний час. Молюсь небесности земнойза то, что так щедра,а кто помолится со мной,те — брат мне и сестра. И в жизни не было разлук,и в мире смерти нет,и серебреет в слове звук,преображенный в свет. Приснись вам, люди, снег во сне,и я вам жизнь отдам —глубинной вашей белизне,сияющим снегам.

Сколько вы меня терпели!..Я ж не зря поэтом прозван,как мальчишка Гекльберри,никогда не ставший взрослым. Дар, что был неждан, непрошен,у меня в крови сиял он.Как родился, так и прожил —дураком-провинциалом. Не командовать, не драться,не учить, помилуй Боже,-водку дул заради братства,книгам радовался больше. Детство в людях не хранится,обстоятельства сильней нас,-кто подался в заграницы,кто в работу, кто в семейность. Я ж гонялся не за этим,я и жил, как будто не был,одержим и незаметен,между родиной и небом. Убежденный, что в отчизневсе напасти от нее же,я, наверно, в этой жизнилишь на смерть души не ?жил. Кем-то проклят, всеми руган,скрючен, согнут и потаскан,доживаю с кротким другомв одиночестве бунтарском. Сотня строчек обветшалых —разве дело, разве радость?Бог назначил, я вещал их,-дальше сами разбирайтесь. Не о том, что за стеною,я писал, от горя горбясь,и горел передо мноюобреченный Лилин образ… Вас, избравших мерой сумрак,вас, обретших душу в деле,я люблю вас, неразумных,но не так, как вы хотели. В чинном шелесте читаленили так, для разговорца,глухо имя Чичибабин,нет такого стихотворца. Поменяться сердцем не с кем,приотверзлась преисподня,-все вы с , с Достоевским,-я уйду от вас сегодня. А когда настанет завтра,прозвенит ли мое словов светлом царствеи ?

Кто — в панике, кто — в ярости,а главная беда,что были мы товарищи,а стали господа. Ох, господа и дамы!Рассыпался наш дом —Бог весть теперь куда мынесемся и бредем. Боюсь при свете свечексмотреть на образа:на лицах человечьихзвериные глаза. В сердцах не сохранитсябратающая высь,коль русский с украинцемспасаться разошлись. Но злом налиты чашии смерть уже в крови,а все спасенье нашев согласье и любви, Не стану бить поклоныни трону, ни рублю —в любимую влюбленныйвсе сущее люблю. Спешу сказать всем людям,кто в смуте не оглох,что если мы полюбим,то в нас воскреснет Бог. Сойдет тогда легко с наспроклятие времен,и исцеленный космосмы в жизнь свою вернем. Попробуйте — влюбитесь,-иного не дано,-и станете как витязь,кем зло побеждено. С души спадет дремота,остепенится прыть.Нельзя, любя кого-то,весь мир не полюбить.

В лесу соловьином, где сон травяной,где доброе утро нам кто-то пропинькал,счастливые нашей небесной виной,мы бродим сегодня вчерашней тропинкой. Доверившись чуду и слов лишеныи вслушавшись сердцам в древесные думы,две темные нити в шитье тишины,светлеем и тихнем, свиваясь в одну, мы. Без крова, без комнат венчальный наш дом,и нет нас печальней, и нет нас блаженней.Мы были когда-то и будем потом,пока не искупим земных прегрешений… Присутствием близких в любви стеснена,но пальцев ласкающих не разжимая,ты помнишь, какая была тишина,молитвосклоненная и кружевная? Нас высь одарила сорочьим пером,а мир был и зелен, и синь, и оранжев.Давай же,- я думал,- скорее умрем,чтоб встретиться снова как можно пораньше. Умрем поскорей, чтоб родиться опятьи с первой зарей ухватиться за рукии в кружеве утра друг друга обнятьв той жизни, где нет ни вины, ни разлуки.

Когда я был счастливыйтам, где с тобой я жил,росли большие ивы,и топали ежи. Всходили в мире зорииз сердца моего,и были мы и море —и больше никого. С тех пор, где берег плоскийи синий тамариск,в душе осели блесткисолоноватых брызг. Дано ль душе из телауйти на полчасав ту сторону, где Бело-сарайская коса? От греческого солнцав полуденном бредунад прозою японцатам дух переведу. Там ласточки — все гейши —обжили — добрый знак —при Александр Сергейчепостроенный маяк. Там я смотрю на чаек,потом иду домой,и никакой начальникне властен надо мной. И жизнь моя — как празднику доброго огня…Теперь в журналах разныхпечатают меня. Все мнят во мне поэтаи видят в этом суть,а я для роли этойне подхожу ничуть. Лета в меня по каплевыдавливают яд.А там в лиманах цаплина цыпочках стоят. О, ветер Приазовья!О, стихотворный зов!Откликнулся б на зов я,да нету парусов,.. За то, что в порах кожипесчинки золоты,избави меня. Боже,от лжи и суеты. Меняю призрак славывсех премий и коронна том Акутагавыи море с трех сторон!

В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно…Вот утро ткет паук — смотри, не оборви…А слышишь, как звучит медлительно и нежнов мелодии листвы мелодия любви? По утренней траве как путь наш тих и долог!Идти бы так всю жизнь — куда, не знаю сам.Давно пора начать поклажу книжных полок —и в этом ты права — раздаривать друзьям. Нет в книгах ничего о вечности, о сини,как жук попал на лист и весь в луче горит,как совести в ответ вибрируют осины,что белка в нашу честь с орешником творит. А где была любовь, когда деревья пахлии сразу за шоссе кончались времена?Она была везде, кругом и вся до каплив богослуженье рос и трав растворена. Какое счастье знать, что мне дано во имятвое в лесу твоем лишь верить и молчать!Чем истинней любовь, тем непреодолимейна любящих устах безмолвия печать.

Судьбе не крикнешь: «Чур-чура,не мне держать ответ!»Что было родиной вчера,того сегодня нет. Я плачу в мире не о той,которую не зряназвали, споря с немотой,империею зла, но о другой, стовековой,чей звон в душе снежист,всегда грядущей, за когомы отдавали жизнь, С мороза душу в адский жарвпихнули голышом:я с родины не уезжал —за что ж ее лишен? Какой нас дьявол ввел в соблазни мы-то кто при нем?Но в мире нет ее пространстви нет ее времен. Исчезла вдруг с лица землитайком в один из дней,а мы, как надо, не смоглии попрощаться с ней. Что больше нет ее, понятьживому не дано:ведь родина — она как мать,она и мы — одно… В ее снегах смеялась смертьс косою за плечоми, отобрав руду и нефть,поила первачом. Ее судили стар и мал,и барды, и князья,но, проклиная, каждый знал,что без нее нельзя. И тот, кто клял, душою крепи прозревал вину,и рад был украинский хлебмолдавскому вину. Она глумилась надо мной,но, как вела любовь,я приезжал к себе домойв ее конец любой. В ней были думами близкиБаку и Ереван,где я вверял свои вискипахучим деревам. Ее просторов широтабыла спиртов пьяней…Теперь я круглый сирота —по маме и по ней. Из века в век, из рода в родвенцы ее племенБог собирал в один народ,но божий враг силен. И, чьи мы дочки и сыныво тьме глухих годин,того народа, той страныне стало в миг один. При нас космический костербеспомощно потух.Мы просвистали свой простор,проматерили дух. К нам обернулась бездной высь,и меркнет Божий свет…Мы в той отчизне родились,которой больше нет.