Стихи Валерия Брюсова

Здравствуй, август, венчан хмелем,Смуглый юноша-сатир!Мы ковры под дубом стелем,Мы в лесу готовим пир!.. Август милый! Отрок смуглый!Как и мы, ты тоже пьян.Свечерело. Месяц круглыйОзарил круги полян.

Волны приходят, и волны уходят,Стелются пеной на берег отлогий,По морю тени туманные бродят,Чайки летят и кричат, как в тревоге,Много столетий близ отмели дикойДремлют в развалинах римские стены,Слушают чаек протяжные крики,Смотрят на белое кружево пены.

Есть одно, о чем плачу я горько:Это прошлые дни,Это дни восхитительных оргийИ безумной любви. Есть одно, что мне горестно вспомнит!.:Это прошлые дни.Аромат опьяняющих комнатИ приветы любви. Есть одно, что я проклял, что проклял:Это прошлые дни,Это дни, озаренные в строфах,Это строфы мои.

Холод ночи; смёрзлись лужи;Белый снег запорошил.Но в дыханьи злобной стужиЧую волю вешних сил. Завтра, завтра солнце встанет,Побегут в ручьях снега,И весна с улыбкой взглянетНа бессильного врага!

Город Змеи и Медного Всадника,Пушкина город и Достоевского,Ныне, вчера,Вечно — единый,От небоскребов до палисадника,От островов до шумного Невского, —Мощью Петра,Тайной — змеиной! В прошлом виденья прожиты, отжитыДрам бредовых, кошмарных нелепостей;Душная мглаКрыла злодейства… Что ж! В веке новом — тот же ты, тот же ты!Те же твердыни призрачной крепости,Та же иглаАдмиралтейства!Мозг всей России! с трепетом пламенным,Полон ты дивным, царственным помыслом:Звоны, в веках,Славы — слышнее…Как же вгнездились в черепе каменном,В ужасе дней, ниспосланных Промыслом,Прячась во прах,Лютые змеи?Вспомни свой символ: Всадника Медного!Тщетно Нева зажата гранитами.Тщетно углыПрямы и строги:Мчись к полосе луча заповедного,Злого дракона сбросив копытамиВ пропасти мглыС вольной дороги!

Язык изломан? Что ж! — глядите:Слова истлевшие дотла.Их разбирать ли, как ЭдитеНа поле Гастингском тела? Век взвихрен был; стихия речиЧудовищами шла из русл,И ил, осевший вдоль поречий,Шершавой гривой заскорузл. Но так из грязи чёрной всталиПред миром чудеса Хеми,И он, как шлак в Иоахимстале, —Целенье долгих анемий. В напеве первом пусть кричащийЗвук: то забыл про немотуСын Крёза, то в воскресшей чащеВозобновлённый зов «ату!» Над Метценжером и МатиссомПронёсся озверелый лов, —Сквозь Репина к супрематистам,От Пушкина до этих слов.

Бахус жирный, Бахус пьяныйСел на бочку отдохнуть.За его плечом — багряныйЖенский пеплум, чья-то грудь.Бочка словно тихо едет,Словно катится давно,Но рукой привычной цедитВ чашу женщина вино.Весел бог черноволосый,Ждет вечерней темноты;Кое-как льняные косыУ подруги завиты.Скрыто небо черной тучей,Мгла нисходит на поля…После чаши — ласки жгучи,И желанный одр — земля!Но, забыв про грезы эти,Опрокинув к горлу жбан,Жадно влагу тянет третий…Ах, старик, ты скоро — пьян.Только девочке-малюткеСтранно: что же медлит мать?Только мальчик, ради шутки,Рубашонку рад поднять.Из пяти — блаженны двое;Двум — блаженство знать потом;Пятый ведал все земное,Но блажен и он — вином.

Это они — соблазненные! —В час умилений ночных, —Усыпленные, полусонные…Не надо помнить об них.Облака потянулись холодные,Птиц таинственный рой,Цветы раскрылись бесплодные, —Зелень ярка под горой.Вам близки отжившие, мертвые!Дьяволы шепчут об чем?Это мечты, — мечты полустертыеВ одиноком, далеком былом.

Наш мир храня от силы вражьей,В чреде двенадцати имен,У врат небес стоят на стражеВ свой день Весы и Скорпион.Но от земли, вседневно пленной,В свой юный веруя порыв, —Да посягнет за грань вселенной!—Взлетает ярый Гиппогриф.Вам, — два врага в едином стане! —Урок видений вековых:Один гори, где мира грани,Другой — стремись нарушить их.

Тайны, что смутно светятся,Знаком заветным отметятся.Придут победители-воины,Будут их силы утроены.Погаснет безвольное, старое…Истина скажет нам: «Дарую!»Плачьте в предчувствии нового,Украшайте венцами головы:Знаком великим отметитсяВсе, что в тумане нам светится.

Две свечи горят бесстыдно,Озаряя глубь стекла,И тебе самой завидно,Как ты в зеркале бела!Ты надела ожерелья,Брови углем подвела, —Ты кого на новосельеНынче в полночь позвала?Что ж! глядись в стекло бесстыдно!Но тебе еще не видно,Кто кивает из стекла!Припасла ты два бокала,Пива жбан и груш пяток;На кровати одеялаОтвернула уголок.Поводя широкой ляжкой,Ты на дверь косишь зрачок…Эх, тебе, должно быть, тяжкоДо полночи выждать срок!Так бы вся и заплясала,Повторяя: «Мало! Мало!Ну еще, еще, дружок!»У тебя — как вишни губы,Косы — цвета черных смол.Чьи же там белеют зубы,Чей же череп бел и гол?Кто, незваный, вместо друга,Близко, близко подошел?Закричишь ты от испуга,Опрокинешь стул и стол…Но, целуя прямо в губы,Гость тебя повалит грубоИ подымет твой подол.

И после долгих, сложных, трудныхЛет, — блеск полуденных долин,Свод сосен, сизо-изумрудных,В чернь кипарисов, в желчь маслин;И дали моря, зыбь цветная,Всех синих красок полукруг,Где томно тонет сонь дневная,Зовя уснуть — не вслух, не вдруг…Расплавлен полдень; гор аркады,Приблизясь, шлют ручьи огня…Но здесь трещат, как встарь, цикады,И древний кедр признал меня,Щекой припасть к коре шершавой,Вобрать в глаза дрожанья вод…Чу! скрипнул ключ, издавна ржавый,Дверь вскрыта в сон былой, — и вот,Пока там, в море, льются ленты,Пока здесь, в уши, бьет прибой,Пью снова doice far nienteЯ, в юность возвращен судьбой.

Есть древняя чистая ласка,Прекрасней, чем буйная страсть:Есть ласка святая, как сказка,И есть в ней нездешняя власть.Ее неземное значеньеНе тот на земле разгадал,Кто, в дикой игре наслажденья,Любовницы грудь целовал;Не тот, кто за дымкой прозрачнойЛовил очарованный взглядИ после в уста новобрачнойВливал обольстительный яд.Но кто уловил, хоть однажды,Таинственный зов чистоты, —Ничем не обманет он жаждыСвоей озаренной мечты.Он будет блуждать и томиться,Искать отражений во мгле,И прошлому свету молиться,И жить неземным на земле.Но в нашем вседневном туманеМечтам повторения — нет,И только за гранью желанийМы встретим желанный ответ!

Весь долгий путь свершив, по высям и низинам,Твои зубцы я вижу, наконец,О горный кряж веселости и смеха!В рассветный час ты вырос исполином,Как до небес воздвигнутый дворец,И гулко на привет твое мне вторит эхо.За мной падений стыд и боль палящих ран,Теснины скал и быстрины потоков,За мной покинутый в равнине бранный стан,За мной пустыня — мир безумцев и пророков.Кругом меня — немые тополя,Как женщины, завернутые строго.Свивается причудливо дорога,Вся белая, мглу надвое деля.И лилии, закрыв в сыром туманеКадильницы ночных благоуханий,Сгибают выгибы упругого стебля.Чу! ближний ключ запел неравномерно…Долина слез! чье имя как печаль!Как все в тебе неясно и неверно.Но для меня уже белеет даль,Я вышел из страны позора и успеха,Снимаю я с своей главы венцы.Уже блестят в огне, уже блестят зубцы,Твои — о кряж торжественного смеха!Я взойду при первом днеХохотать к зубцам, на выси,И на смех завторят мнеНеумолчным смехом рыси.Стану рыскать наугадВверх и вниз я лугом, лесом:Встречный друг и вечный братС нимфой, с зверем, с богом, с бесом.Повлекут меня с собойК играм рыжие силены;Мы натешимся с козой,Где лужайку сжали стены.Всем настанет чередаВыпить острый сок услады.Лица скроют от стыдаВ чащах белые дриады.Зазовут меня в свой гротСкальных недр владыки — гномы.Буду пить я дикий мед,Гость желанный и знакомый.Я сдою им про Грааль,То-то будет им веселье!Подарит мне РюбецальНа прощанье ожерелье.Канет в сумрак летний зной,Лунный глаз проглянет слева, —Обручальный перстень свойМне подаст лесная дева.Я его, склонясь, приму,Уроню свой плащ багровый…Ночь длинней протянет тьму,Отлетят ночные совы.Я к вам вернусь, о люди, — вернусь, преображен,Вся жизнь былая будет как некий душный сон.Я к вам вернусь воскресшим, проснувшимся от сна…Волна волну стирает, и все ж она — волна.И я иной, чем прежде, но все же это — я,И песнь моя другая, но это — песнь моя.Никто ее не может сложить, как я могу,А тайну прошлых песен я в сердце берегу.И все мои напевы еще подвластны мне:И те, что пел я в детстве, и те, что пел во сне.Дано мне петь, что любо, что нравится мечтам,А вам — молчать и слушать, вникать в напевы вам!И что бы ни задумал я спеть — запрета нет,И будет все достойно, затем, что я — поэт!И в жизнь пришел поэтом, я избран был судьбой,И даже против воли останусь сам собой.Я понял неизбежность случайных дум своих,И сам я чту покорно свой непокорный стих.В моем самохваленьи служенье богу есть, —Не знаю сам, какая, и все ж я миру весть!

Ночи, когда над городомДымы лесных пожаров,А выше — эллинским мороком —Гекаты проклятые чары, —Все углы виденьями залили,Закружив их дьявольским вальсом,И четко судьбы сандалииСтучат по изрытым асфальтам;Дыша этой явью отравленной,Ловя в ней античные ритмы,Губами безжалостно сдавливайДвух голубков Афродиты.Лот любви, моряк озадаченный,Бросай в тревоге бессонных вахт, —Иль в Советской Москве назначенаKlassische Walpurgisnacht?Подползают на брюхе сфинксы,Стимфалиды взмывают крылом,Чу! скачет сквозь мрак лабиринтскийМудрый кентавр Хирон.Куда? Не к Елене ли?Лебедем в гриву вплетись,Неги Эгейские вспенивай,К Скейским высотам мчись!Город иль море?Троя иль Ресефесер?Мы с Фаустом поспоримВ перегонке сфер!Запрокинулась Большая Медведица,Глаз Гекаты метит гостей,А дым пожаров все стелется,Заливая нашу постель.

Я жить устал среди людей и в днях,Устал от смены дум, желаний, вкусов,От смены истин, смены рифм в стихах.Желал бы я не быть «Валерий Брюсов».Не пред людьми — от них уйти легко, —Но пред собой, перед своим сознаньем, —Уже в былое цепь уходит далеко,Которую зовут воспоминаньем.Склонясь, иду вперед, растущий груз влача:Дней, лет, имен, восторгов и падений.Со мной мои стихи бегут, крича,Грозят мне замыслов недовершенных тени,Слепят глаза сверканья без числа(Слова из книг, истлевших в сердце-склепе),И женщин жадные телаЦепляются за звенья цепи.О, да! вас, женщины, к себе воззвал я самОт ложа душного, из келий, с перепутий,И отдавались мы вдвоем одной минуте,И вместе мчало нас теченье по камням.Вы скованы со мной небесным, высшим браком,Как с морем воды впавших рек,Своим я вас отметил знаком,Я отдал душу вам — на миг, и тем навек.Иные умерли, иные изменили,Но все со мной, куда бы я ни шел.И я влеку по дням, клонясь как вол,Изнемогая от усилий,Могильного креста тяжелый пьедестал:Живую груду тел, которые ласкал,Которые меня ласкали и томили.И думы… Сколько их, в одеждах золотых,Заветных дум, лелеянных с любовью,Принявших плоть и оживленных кровью!..Я обречен вести всю бесконечность их.Есть думы тайные — и снова в детской дрожи,Закрыв лицо, я падаю во прах…Есть думы светлые, как ангел божий,Затерянные мной в холодных днях.Есть думы гордые — мои исканья бога, —Но оскверненные притворством и игрой,Есть думы-женщины, глядящие так строго,Есть думы-карлики с изогнутой спиной…Куда б я ни бежал истоптанной дорогой,Они летят, бегут, ползут — за мной!А книги…Чистые источники услады,В которых отражен родной и близкий лик, —Учитель, друг, желанный враг, двойник —Я в вас обрел все сладости и яды!Вы были голубем в плывущий мой ковчегИ принесли мне весть, как древле Ною,Что ждет меня земля, под пальмами ночлег,Что свой алтарь на камнях я построю…С какою жадностью, как тесно я приникК стоцветным стеклам, к окнам вещих книг,И увидал сквозь них просторы и сиянья,Лучей и форм безвестных сочетанья,Услышал странные, родные имена:..И годы я стоял, безумный, у окна!Любуясь солнцами, моя душа ослепла,Лучи ее прожгли до глубины, до дна,И все мои мечты распались горстью пепла.О, если б все забыть, быть вольным, одиноким,В торжественной тиши раскинутых полей,Идти своим путем, бесцельным и широким,Без будущих и прошлых дней.Срывать цветы, мгновенные, как маки,Впивать лучи, как первую любовь,Упасть, и умереть, и утонуть во мраке,Без горькой радости воскреснуть вновь и вновь!

Я не покрыл лица забралом,Не поднял твердого щита, —Я ждал один, над темным валом,Где даль безмолвна и пуста.Я звал: «Стрела чужого стана,Взнесись и жизнь мою скоси!Ты мне предстань во мгле тумана,La belle dame sans merci!»Свершал я тайные обрядыПред алтарем в молчаньи зал.Прекрасной Дамы без пощадыЯ вечный призрак заклинал:«Явись, как месяц, над печалью,Мой приговор произнеси,Пронзи мне сердце верной сталью,La belle dame sans merci!»Встречал я лик, на твой похожий,За ним стремил покорный путь,Как на костер, всходил на ложе,Как в плаху, поникал на грудь.«Сожги меня последней страстьюИль в строгий холод вознеси,Твоей хочу упиться властью,La belle dame sans merci!»Но шла ты год за годом, мимо,Недостижимой, неземной.Ни разу ты, неумолимой,Как Рок, не стала предо мной!Приди, — огнем любви и мукиВо мне все жажды погасиИ погрузи мне в сердце руки,La belle dame sans merci!

Истома тайного похмельяМое ласкает забытье.Не упоенье, не веселье,Не сладость ласк, не острие.Быть недвижимым, быть безмолвным,Быть скованным… Поверить снам,И предавать палящим волнамСебя, как нежащим губам.Ты мной владеешь, Соблазнитель,Ведешь меня… Я — твой! с тобой!В какую странную обительПлывем мы голубой водой?Спустились лавры и оливыК широким белым ступеням…Продлись, продлись, мой миг счастливый,Дремлю в ладье, у входа в храм…Чья шея, гибкая, газелья,Склонилась на плечо мое?Не упоенье, не веселье,Не сладость ласк, не острие.Нет, ничего мечте не надо!Смотреть в хрустальный небосвод,Дышать одной тобой, усладаЖурчащих и манящих вод!Все позабыть, чем жил я прежде,Восторг стихов, восторг любви…Ты, призрак в голубой одежде,Прекрасный миг останови!Пусть зыблют бледные оливыТень по широким ступеням.Я — недвижимый, я — счастливый,Я предан нежащим губам.Сверкает чье-то ожерельеТак близко… Милая, твое?Не упоенье, не веселье,Не сладость ласк, не острие…1909–1911

Ища забав, быть может, сатанаЯвляется порой у нас в столице:Одет изысканно, цветок в петлице,Рубин в булавке, грудь надушена.И улица шумит пред ним, пьяна;Трамваи мчатся длинной вереницей…По ней читает он, как по страницеОткрытой книги, что вся жизнь — гнусна.Но встретится, в толпе шумливо-тесной,Он с девушкой, наивной и прелестной,В чьих взорах ярко светится любовь…И вспыхнет гнев у дьявола во взоре,И, исчезая из столицы вновь,Прошепчет он одно: memento mori!

Вновь одинок, как десять лет назад,Брожу в саду; ведут аллеи те же,С цветущих лип знакомый аромат.Чу! лай собак. Повеял ветер свежий,И с тихим вечером приходит бред,Что нежит сердце год за годом реже.Мне нынче снова — девятнадцать лет!Ты вновь со мной, «мечты моей созданье»!Дай плакать мне — я снова твой поэт!Как сладостно твоих шагов шуршанье;Ты дышишь рядом; подыми я взор,Твоих очей ответит мне сверканье.Не изменилась ты, — о, нет, — с тех пор,Как мальчику явилась ты впервыеИ был свершен наш брачный договор!Ты мне дала узнать, что страсть — стихия,Ввела во храмы воплощенных грез,Открыла мне просторы неземные,Следила ты, как друг, пока я рос,На первые свиданья приходила,Была меж нами третья в мире роз.Я изменил — но ты не изменила,Лишь отошла, поникнув головой,Когда меня смутила злая сила.О, как я мог пожертвовать тобой!Для женщины из плоти и из кровиКак позабыл небесный образ твой!Но лишь с тобой мне счастье было внове.В часы луны, у перепевных струй,На ложе — у палящих изголовий,Прильнув к груди, впивая поцелуй,Невольно я тебя искал очами,Тебя я жаждал!.. Верь и не ревнуй.По-прежнему твой лик витал над снами!Кого б я ни ласкал, дрожа, любя,Я счастлив был лишь тайными мечтами, —Во всех, во всех лаская лишь тебя!

Как мечты о мечтах отошедшего детства, —Над папирусом никнуть в святилище Ра,В тогу на форум небрежно одеться,Влюбленным трувером у окна замирать…Наука над ухом: «Голос атавизма!..Сложность клетки!» — и много прочих слов.Акула, наш дух! ты ль — веками давиться,Где песчинки в самуме — тысячелетий число!Я был? я ли не был?.. И были и небыль —Цветное круженье молекул в мозгу:Зачерпнуть ли под череп с созвездьями небо?На ладонь уложить ли золотую Москву?И, поклонникам кинув легенды да книги,Оживленный, быть может, как дракон на звезде,Что буду я, этот? — не бездонное ль nihil,Если память померкла на земной борозде,Если я не узнаю мило-мнимых мгновений,Где вот эти губы припали к лицу,Если — раб роковых межей, мановенийВечности, веющей вслед беглецу!

Прошел печально день субботний,Сияет небо новым днем,И в душах всех бесповоротнейРазуверение во всем!Он говорил: «Как свет зарницы,Приду, и воззову на суд…»И вот лежит во тьме гробницы,И стражи тело берегут.Но женщин души не устанут,Как горный ключ, струить любовь:«Он обманул… иль был обманут…Но Он страдал и пролил кровь!»Несут ко гробу ароматы,Но пустотой зияет он…И тут же веет слух крылатый,Что труп врагами унесен.Тогда, всем горестям услада,К Марии сходит сам Христос,Но в нем ей мнится сторож сада, —Она к нему: «Не ты ль унес…»И, слыша речи роковыеНе могшей победить искус,«Noli me tangere, Maria!» —Ей отвечает Иисус.

(Рондо)Кто сожалеет о прекрасных днях,Мелькнувших быстро, тот печаль лелеетВ дневных раздумьях и в ночных слезах;Былое счастье мило и в мечтах,И память поцелуев нежно греет,Но о случайном ветерке, что веетВесенним вечером в речных кустахИ нежит нас, свевая пыльный прах,Кто сожалеет?Земное меркнет в неземных лучах,Пред райской радостью любовь бледнеет,Меж избранных нет места тем, о снахКто сожалеет!

Ты ль пригоршнями строфы по радио,Новый орфик, на Марс готовишь?Но короче аркан, — земной радиус:Вязнешь по пояс в прошлом, то бишь!Этот стих, этот вскрик — отзвук: выплакатьСтрах, что враг камень в лоб загонит,Черепка скрип на сланце, а вы: плакатТам, в межзвездном, — Lux-Zug[7]— вагоне!Бедный бред, что везде — скреп ЭвклидовыхТверд устой: столп, шатнуть нельзя!Все ж в веках пробил час, где б выкидыватьИстин груз, все их в муть неся!Прометей ли пришел? укажи: pou sto?Иль Фиджийский вождь встал с рогожи?Смысл веков не броженье ль во лжи пустой!Время, место — мираж прохожий!Только снег, зелень трав, моря мантия,Сговор губ к алтарю Селены —Свет насквозь смертных слов, пусть обман тая,Нам наш путь в глубину вселенной.

Веселой тешились охотойКороль и рыцари его;Веселой тешились охотой, —И не убили ничего.Все сокола их разлетелись,И утомил бесплодный путь,Все сокола их разлетелись, —Настало время отдохнуть.Поблизости был древний замок,Там, где кончался темный лес;Поблизости был древний замок,А в нем прекрасная Иньес.Ее увидел рыцарь Рико, —И все на свете позабыл;Ее увидел рыцарь Рико, —И деву страстно полюбил.Наутро, замок покидая,Еще при блеске ранних рос,Наутро, замок покидая,Коварно деву он увез.— Не об отце ль, Иньес, ты плачешь?Забудь: не встанет больше он.О брате ли, Иньес, ты плачешь?Моим мечом он поражен.— Не плачу я, сеньор любезный,Но мне наряд мешает мой,Мне дайте нож, сеньор любезный:Я длинный шлейф обрежу свой.Тогда учтиво рыцарь РикоКинжал толедский подает,Тогда учтиво рыцарь Рико,Полет коня замедлив, ждет.Лицо Иньес к нему склоняет,Чтоб взор ее он видеть мог,И в грудь ему Иньес вонзаетВ Толедо кованный клинок. [1]На охоту, шли на охотукоролевские охотники (исп.).