Ты дура-замухрышка, Поэзия моя! Куда тебе до риска, Куда до соловья? Ты все поешь, как чижик, От имени гурьбы Прокуренных мальчишек, Удравших по грибы, Корзинок и лисичек С комочками земли И дачных электричек Голицино - Фили. Но вот уже и точка, Чтоб не было вранья. Ты маменькина дочка, Поэзия моя. ...А где-то, где-то, где-то Грохочут поезда, И громом их нагрета Огромная звезда! (Татьяна Бек)

Зачем он мне снился, смятенный, нестройный, Рожденный из глуби не наших времен, Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный, Такой уж почти и нерадостный сон… Быть может, был праздник, не знаю наверно, Но только все колокол, колокол звал; Как мощный орган, потрясенный безмерно, Весь город молился, гудел, грохотал… Стоял на горе я, как будто народу О чем-то хотел проповедовать я, И видел прозрачную тихую воду, Окрестные рощи, леса и поля. «О, Боже, — вскричал я в тревоге, — что, если Страна эта истинно родина мне? Не здесь ли любил я и умер не здесь ли, В зеленой и солнечной этой стране?» И понял, что я заблудился навеки В слепых переходах пространств и времен, А где-то струятся родимые реки, К которым мне путь навсегда запрещен. (Николай Гумилёв)

Ману "Об исчерпанной милости ману узнает по тому, как вдруг пропадает крепость питья и курева, и вокруг резко падает сопротивленье ветра, и лучший друг избегает глядеть в глаза, и растёт испуг от того, что всё сходит с рук. в первый день ману празднует безнаказанность, пьёт до полного забытья, пристает к полицейским с вопросом, что это за статья, в третий ману не признают ни начальники, ни семья, на шестой ему нет житья. «ну я понял — я утратил доверие, мне теперь его возвращать. где-то я слажал, ты рассвирепел и ну меня укрощать. ну прекрасно, я тебя слушаю — что мне нужно пообещать?» «да я просто устал прощать». ману едет на север, чеканит «нет уж», выходит ночью на дикий пляж: всё вокруг лишь грубая фальшь и ретушь, картон и пластик, плохой муляж; мир под ним разлезается словно ветошь, шуршит и сыплется, как гуашь. «нет, легко ты меня не сдашь. да, я говорил, что когда б не твоя пристрастность и твой нажим, я бы стал всесилен (нас таких миллион), я опасен, если чем одержим, и дотла ненавижу, если я уязвлён, но я не заслужил, чтобы ты молчал со мной как с чужим, городил вокруг чёртов съёмочный павильон - не такое уж я гнильё». «где ты, ману — а где все демоны, что орут в тебе вразнобой? сколько надо драться, чтобы увидеть, что ты дерёшься с самим собой? возвращайся домой и иди по прямой до страха и через него насквозь, и тогда ты узнаешь, как что-то тебе далось. столько силы, ману, — и вся на то, чтобы только не выглядеть слабаком, только не довериться никому и не позаботиться ни о ком, - полежи покорённый в ладони берега, без оружия, голышом и признайся с ужасом, как это хорошо. просто — как тебе хорошо». Вера Полозкова