Кукиш

Наткнулся в ящике на «Добро пожаловать или...». Ну и залип, конечно. Хохотал, хотя знаю каждую мизансцену до дырки на плёнке. Годы — они не про время, они про дистанцию. Между тобой и картинкой теперь пропасть, эпоха. И в каждом кадре вдруг проступает что-то густое, тёплое. Ностальгия, наверное. По тому самому советскому детству, которое и мне досталось сполна: пионерлагерь с горном и барабанами, картошкой в золе, зарядкой на траве, ещё сырой. Сейчас этого нет, и я смотрю иначе. Острее. Грустнее. И благодарнее, что ли. Там сказано: «бодры» надо говорить бодрее, а «веселы» — веселее. И действительно: стоит чуть сместить интонацию — и всё меняется. Даже смысл. По сюжету Костя Иночкин уходит в подполье — забивается под деревянную трибуну. Третий отряд сработал чётко: первым делом накормить бойца. Мальчишки скользят под длинными столами в столовой, собирают котлетную дань. Кто отдаёт целую, кто отламывает половину — так, чтобы самому не остаться с носом. Сбор идёт как по маслу. Стратегический запас должен быть не меньше дюжины. Это аксиома. И тут камера выхватывает чьи-то ноги. Крепкие, в кожаных сандалиях и белых носочках, — обладатель их точно обеды не пропускает. Сперва я решил: девчоночьи. Но торчат они из-под шорт, а девочки в фильме ходили в платьях. А вам как показалось? Впрочем, какая разница. Мальчик, девочка — может, эта неопределённость и к лучшему. Претендует на обобщение. Сборщик тянет руку с тарелкой — котлеты уже горкой. И в проёме под столом возникает рука. Пухлая. Сжимающая кукиш. Толстый, увесистый, молчаливый, но до того выразительный — как целая философская система без единого слова. Собиратели замирают. А ты думаешь: «Ну котлеты, ну кукиш. Шутка». А потом понимаешь: это не шутка. Это вся наша жизнь. Наш способ хотеть. Зачем Косте дюжина котлет? Он не удав. Сожрёт всё это в закутке, зажуёт сухарём — и привет, заворот кишок. Докторша потом резонно заметит: рацион должен быть дробным. Детка с кукишем — барометр. Не жадности, хотя и жадности тоже. Может, это про меру. Про то, что мы забываем сразу, как только нам кажется, что мы голодны: избыток — это не сытость, это конец. Или начало конца. А Дынин для детишек — ангел-хранитель. «Я вас оберегаю», — говорит он своей тяжеловесной логикой. «Система должна работать без сбоев. Каждый винтик на месте — и всё будет прочно, как советский рубль». Ты смеёшься, а потом ловишь себя на том, что он тоже по-своему прав. Особенно сейчас, когда рубль давно не советский, а прочности как раз не хватает. А что, если бы мы потом, в восьмидесятых-девяностых, не впали в крайности? Перемены были нужны — система трещала. Но мы, как всегда, решили перекроить мир за один присест. Не постепенно, не с оглядкой, а с маху, с криком: «До основанья, а затем...». А затем, как водится, пустота. Или, хуже, новый голод. Мы не умели вовремя остановиться. Мы хотели всё и сразу. Лезли за котлетами, не видя кукиша. Не случайно «котлета» на жаргоне — пачка купюр. Мы не слушали докторшу про коклюш, плевали на Дынина, нам речка была по колено. А на самом деле — просто не умели плавать. Кстати, как и исполнитель роли Иночкина Витя Косых, навравший на пробах, что умеет. Может, правда заключается в малом — вовремя сказать себе «НЕТ». Остановить руку, тянущуюся к двенадцатой котлете. Посмотреть вниз, под стол, где торчит дуля, — и понять, что счастье не в том, чтобы съесть больше всех. Счастье — чтобы после обеда не болел живот. А когда живот не болит — тогда и душа спокойна. А страна — она ведь тоже одна большая душа. Такая же ранимая. И если бы ей вовремя поставили градусник, а не запихивали лишние котлеты с криком «ешь, давай», — глядишь, сейчас бы мы не собирали её по крохам. Не знаю. Может, я слишком много вкладываю в этот детский кукиш. Но он, этот кукиш, — он ведь до сих пор там. Под столом. В проёме между поколениями. И протянут он не мальчишкам, а нам. Просто мы всё ещё не хотим его замечать.