Алхимия

Литпроцесс в целом мне представляется не в виде обоймы, а неких концентрических почти не пересекающихся кругов вокруг центра, где располагаются довольно тесно все, кому посчастливилось попасть в учебники, мемуары, монографии и серию ЖЗЛ наконец. Бог весть, расходящиеся ли это круги от брошенного некогда божьей рукой камня, древесный срез литературного дуба у Лукоморья или стрелковая мишень (что, впрочем, возвращает к обойме), но ясно, что честолюбивое желание потеснить тех, кто расположился в сжатой точке признания – непременное качество, присущее поэту. Что доказывают как бесконечные перечисления регалий и завоеванных дипломов творческих биографий, так и бесчисленные выяснения отношений и скандалы, впрочем, всегда одни и те же, независимо от того, как далёк или близок к центру круг, на котором пребывают поэты. В общем, слушаю я сейчас Одоевцеву, «На берегах Невы», читанную сто лет назад, с несколько иного ракурса – не из читательского «молока», а с самого дальнего концентрического круга, вспоминаю немалое количество освоенных за годы литературоведческих статей и биографий об упомянутых ею персоналиях, и убеждаюсь в одном: правду о поэте скажут только его стихи. По большому счёту все воспоминания очевидцев, при безусловной ценности, в лучшем случае приукрашены и поэтому неточны, а чаще работает ахматовская схема, а именно, как было написано в одной статье, «Ахматова выступает в роли алхимика, который не просто вытаскивает из тигля золото, которое сам же туда ранее подбросил, но еще и радуется этому золоту так, будто оно и вправду родилось в тигле». Но смотрите, алхимик алхимику рознь, и если золото его всегда подброшено, то и проба его, и количество у каждого разное. Слушая книгу, я не узнаю новых фактов, но обращаю внимание на выбор слов и интонацию автора, на бытовые подробности его «позолоченной нищеты» на берегах Невы, а потом – Сены, и думаю – хотя её утверждение, что она дословно помнит все разговоры – это лукавство алхимика, но то, что она была не глупа, а главное – добра и великодушна в своих воспоминаниях, сомнений не вызывает. И это очень много. Если размышлять дальше, подключая понятие божьего промысла, понятно, отчего ей подарили столь долгий и всё же счастливый (несмотря на все пережитые ужасы) век. А если ничего не подключать, а рассуждать приземлённо, ясно, что Ираида Густавовна обладала счастливым умением прощать людей и мироздание, позволяя себе не помнить, а стало быть, не пропускать через себя раз за разом страшное. Кстати, то, что в её дилогии практически ничего нет о Георгии Иванове и личной жизни в целом, тоже говорит о многом. Потери, разочарования, болезни и бог знает что ещё – всё это в скупых строках биографии, но не в мемуарах, факты, не более. Значит ли это, что жизнь прожита без страстей? Думаю, да. Ни следа от них в воспоминаниях и стихах, ни намёка, хотя вполне можно было бы – тем более всё равно кто только ни говорил об их романе с Гумилёвым. Уважение ли это к правде жизни, к мужу – неизвестно, да и неважно, главное, вышло очень умно, потому что любовь всё бы упростила и опошлила – применительно именно к И. Одоевцевой. Ибо поэт из неё, прямо скажем, никакой – полагаю, что именно из-за дара не помнить. Максимальной противоположностью в этом смысле к ней выступает не Ахматова даже, а Цветаева – нищая без позолоты, раскачивающая любые отношения до страсти, расчёсывающая всякое событие до трагедии, ничего не забывающая, извлекающая из этого топлива стихи. Подкидывать в тигель страдание и боль и получать на выходе гран поэзии – вот это чудо алхимии и есть. Истово рекомендую к прочтению всем, кто вдруг не. Ну и не боится, по Флоберу, касаться идолов, «ибо их позолота остаётся на пальцах».