Без названия

Сказки, прочитанные в детстве, так просто не уходят — и любимейшие, и немилые истории непременно возвращаются потом, когда приходит пора читать их вслух своим детям. И мы, такие большие, искушенные, чтобы не сказать — скучные, недоумеваем про себя — что тут могло особо нравиться-то? Фабула простенькая, предложения коротенькие, чудеса смешные. Однако слушай, несмышленыш, вот тут у нас — добро, тут — коварство, а это — любовь и дружба. Мне приходится окунаться в сто раз забытый сказочный мир снова и снова, чтобы рассказывать о нём детям, зачастую восполняя родительские пробелы в этом смысле. Так что и проекты, и соревнования между классами, и конкурсы — лишь бы прочли добровольно-принудительно то, что раньше читалось для удовольствия. Как сказала когда-то моя подруга, музыкальный работник в детсаду, для того чтобы ребёнок на занятии шевельнул тебе в ответ ручкой, надо подпрыгнуть до потолка. Поэтому да, подготовка тщательная. Просматривая кучу статей вокруг, иллюстраций к, чего только не узнаешь. Нет, не проникаюсь заново прелестями сказок, вернее — не то чтобы не, просто смотрю другими глазами на приключения героев. И страшно жалею, что нельзя рассказать как есть о жизни писателя — биографии там порой интересней книжки, а хитросплетения жизни таковы, что, изложи их автор в качестве художественного произведения, читатель бы сказал — «ну ты и фантазёр, сказки б тебе сочинять». Вот молодой поэт Олеша клянётся Мишеньке Булгакову письменно, буквально на своём сборнике стихов, никогда их больше не писать, потому как: «Проза – вот настоящий простор для поэзии!» Ну «Зависть» я честно прочла в юности, не впечатлилась, восторгов не поняла, не помню ничего кроме хрестоматийного: прошуршавшей ветви, полной цветов и листьев и «Он поёт по утрам в клозете» (пора перечесть кстати). «Три толстяка» помню в виде экранизаций — неровно выкрашенный в пегого негра Баталов, нестрашные толстяки (кто испугается Бывалого, скажите на милость?), в ах каком платье кукла нежного Тутти, а главное такая любовь — буквально до крови! И мульт сестёр Брумберг, самый стильный из всех ими снятых ( вот там толстяки были по-настоящему жуткими), сценарий к которому написал Шкловский, последний муж Суок. Такая проза, такое разочарование это вот «муж Суок». Или, ещё того хлеще — «Суок от него ушла» (не дай бог узнать об этом в детстве, не буду говорить про «ушла», вырастут — прочтут сами). Она и в жизни была той ещё штучкой, хотя ипостась куклы, кажется, ей была ближе. Что ж, в те времена — а у нас «те времена» перманентны — требовалось жонглировать горящими факелами, брать на поводок тигра и ходить по проволоке, чтобы выжить. «Он сказал странное имя, произнёс два звука, как будто раскрыл маленькую деревянную круглую коробочку, которая трудно раскрывается: – Суок!» «Город поворачивался под ним, точно приколотый на булавке». «Тогда ветер занялся звёздами. Он то задувал их, то катил, то проваливал за чёрные треугольники крыш. Когда эта игра надоела, он выдумал тучи. Но тучи развалились, как башни. Тут ветер сразу стал холодным: он похолодел от злости». «У одного из них под глазом темнел синяк в форме некрасивой розы или красивой лягушки». «Пары вертелись. Их было так много и они так потели, что можно было подумать: варится какой-то пёстрый и, должно быть, невкусный суп». «Большие розы, как лебеди, медленно плавали в мисках, полных горьковатой воды и листьев». Да, поэзии в этой сказке больше, чем революции, и уж точно больше, чем волшебства (потому что его просто нет, такая уж это странная сказка, вместо чудес — фокусы). Но стихи — они уходят от поэта только по своему желанию, не по его, изгнать их насильно невозможно. Вот вам дневниковая запись Юрия Карловича. Рядовая такая, одна из сотен. «Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. Году в не. Годунов. Я не Годунов». Было б здорово завести канал в телеге и каждый день постить дневниковые записи Олеши. «Дороги вели к морю. Я шел вдоль оград, сложенных из камня-известняка. Желтоватые стены дуют пылью, розы падают на них, скребя шипами. Каждая дача была барским особняком. На дощечках красовались иностранные фамилии: Маразли, Диалегмено, Рено, и даже русская — Демидов — имела пышное приложение: Сан-Донато». Немного стихов, наблюдения, воспоминания. События происходят чуть не сто лет назад — а смотри-ка, всё как у нас. То ли дно, то ли точка сборки, то ли виток спирали — поди знай. Подписчиков человек двести, пятнадцать лайков на запись, комментарии отключены. *На фото сёстры Суок, «та самая», Сима — в центре