"Сам себя потерял я в России..." слово об Арсении Тарковском

Моё знакомство с Арсением Тарковским состоялось году этак в 1990. На пару лет позднее, чем с его выдающимся сыном. К тому времени уже были просмотрены «Сталкер», «Солярис», «Андрей Рублёв» и даже «Ностальгия». Это были времена перемен не только в масштабах всей страны, но и в моей личной жизни. Я заканчивала школу и готовилась к взрослой жизни. Дитя советской эпохи, воспитанное ещё в ней, я смутно ощущала, что впереди неизвестное и кардинально отличное от того, что было там. Но пока ещё была беззаботная юность, с выездами на слёты и песни в орлятском кругу под гитару, собственная гитара, подаренная братом, собственноручно заполняемый песенник с бардовскими песнями и не только… Визбор, Никитин, Галич, Данилов, Клячкин, Кукин… Башлачёв, Цой, БГ, Кинчев… Мне в руки попала кассета с песнями Виктора Берковского. Среди них «Я надену кольцо из железа». И это был удар под дых. Узнала, что песня написана на стихи Арсения Тарковского – поэта и отца того самого Тарковского. Вот так и началось знакомство с его творчеством. Впоследствии я узнала, что текст песни только наполовину его. Но кто написал продолжение, так органично слившееся с исходным текстом, мне выяснить не удалось. Но это не важно. Важно то, что песня стала одной из любимых, а поэт одним из читаемых и почитаемых. Путь Тарковского-поэта был непростым. Опубликовав своё первое стихотворение в 1926 году, следующие стихи он смог опубликовать только через 40 лет. С 1933 он активно занимался переводческой деятельностью. И в Союз писателей СССР был принят именно за поэтические переводы с грузинского, киргизского, туркменского. Но ему хотелось самому высказаться, донести до людей свою мысль и правду, а не быть посредником. Позднее он напишет с иронией: Шах с бараньей мордой - на троне. Самарканд - на шахской ладони. У подножья - лиса в чалме С тысячью двустиший в уме. Розы сахариной породы, Соловьиная пахлава, Ах, восточные переводы, Как болит от вас голова. … Да пребудет роза редифом, Да царит над голодным тифом И соленой паршой степей Лунный выкормыш - соловей. Для чего я лучшие годы Продал за чужие слова? Ах, восточные переводы, Как болит от вас голова. Когда началась война его признали негодным к военной службе, но он упросил Союз Писателей отправить его на фронт в качестве корреспондента газеты «Боевая тревога». Он участвует в боевых действиях и параллельно пишет стихи. Потом ранение, гангрена, ампутация ноги. Вообще стихи о войне Тарковского это такая отдельная история. Потому что он писал не совсем так, как было принято в то время. Нет в его стихах всепоглощающего пафоса. В его стихах вообще мало пафоса. Только внутренние размышления сквозь призму собственного созерцания, если можно так сказать. Такова «Иванова ива», например. Боль и трагизм через простые, даже обыденные вещи. Таков угол зрения Тарковского. И он такой. Или «Суббота, 21 июня». Горькое, переживательное, да, конкретное, но нет в нём бравады, только горечь и сожаление. И потому веришь. Но мне бы хотелось привести другое его стихотворение «Полевой госпиталь», просто, чтобы сказать, что он мог писать и ТАК. Стол повернули к свету. Я лежал Вниз головой, как мясо на весах, Душа моя на нитке колотилась, И видел я себя со стороны: Я без довесков был уравновешен Базарной жирной гирей. Это было Посередине снежного щита, Щербатого по западному краю, В кругу незамерзающих болот, Деревьев с перебитыми ногами И железнодорожных полустанков С расколотыми черепами, черных От снежных шапок, то двойных, а то Тройных. В тот день остановилось время, Не шли часы, и души поездов По насыпям не пролетали больше Без фонарей, на серых ластах пара, И ни вороньих свадеб, ни метелей, Ни оттепелей не было в том лимбе, Где я лежал в позоре, в наготе, В крови своей, вне поля тяготенья Грядущего. Но сдвинулся и на оси пошел По кругу щит слепительного снега, И низко у меня над головой Семерка самолетов развернулась, И марля, как древесная кора, На теле затвердела, и бежала Чужая кровь из колбы в жилы мне, И я дышал, как рыба на песке, Глотая твердый, слюдяной, земной, Холодный и благословенный воздух. Мне губы обметало, и еще Меня поили с ложки, и еще Не мог я вспомнить, как меня зовут, Но ожил у меня на языке Словарь царя Давида. А потом И снег сошел, и ранняя весна На цыпочки привстала и деревья Окутала своим платком зеленым. И всё же он не потерял своего особого дара – распознавать в повседневности черты жизни вечной. Связь вещей, событий, человеческих судеб. В его поэтическом мире звучит мелодия жизни, в центре которой всегда человек-творец, страдающий, переживающий. Я учился траве, раскрывая тетрадь, И трава начинала, как флейта, звучать. Я ловил соответствие звука и цвета, И когда запевала свой гимн стрекоза, Меж зеленых ладов проходя, как комета, Я-то знал, что любая росинка - слеза. Знал, что в каждой фасетке огромного ока, В каждой радуге яркострекочущих крыл Обитает горящее слово пророка, И Адамову тайну я чудом открыл. Я любил свой мучительный труд, эту кладку Слов, скрепленных их собственным светом, загадку Смутных чувств и простую разгадку ума, В слове п р а в д а мне виделась правда сама, Был язык мой правдив, как спектральный анализ, А слова у меня под ногами валялись. И еще я скажу: собеседник мой прав, В четверть шума я слышал, в полсвета я видел, Но зато, не унизив ни близких, ни трав, Равнодушием отчей земли не обидел, И пока на земле я работал, приняв Дар студеной воды и пахучего хлеба, Надо мною стояло бездонное небо, Звезды падали мне на рукав. Первый сборник у Тарковского опубликовать не получилось: он отказался включать в него политические стихи. Матрицы книги были уничтожены. И первая книга его стихов «Перед снегом» выходит лишь в 1962 году. И почти сразу в 1966 «Земле – земное». Обе книги стали событием в литературном мире. Туда вошли стихи – итог творчества в течение четырёх десятилетий. Все уже подзабыли к тому времени о поэтах «Серебряного века», а Тарковский эту прививку сохранил. Но он никогда не ориентировался на какие-либо «школы», только на «примеры» - Цветаеву (с которой был знаком лично и даже посвятил ей цикл стихов), Ахматову, Мандельштама, Бальмонта. И в условиях жёсткого диктата совершенно иной эстетики того времени, он умудрился сохнанить дух Серебряного века, привнеся в него свой индивидуальный почерк, подачу, видение, преломив через себя и своё восприятие. Садится ночь на подоконник, Очки волшебные надев, И длинный вавилонский сонник, Как жрец, читает нараспев. Уходят вверх ее ступени, Но нет перил над пустотой, Где судят тени, как на сцене, Иноязычный разум твой. Ни смысла, ни числа, ни меры. А судьи кто? И в чем твой грех? Мы вышли из одной пещеры, И клинопись одна на всех. Явь от потопа до Эвклида Мы досмотреть обречены. Отдай - что взял; что видел - выдай! Тебя зовут твои сыны. И ты на чьем-нибудь пороге Найдешь когда-нибудь приют, Пока быки бредут, как боги, Боками трутся на дороге И жвачку времени жуют. О чём бы не писал Арсений Тарковский, это неизменно складывается у него в общую картину мира, его вселенную, где в центре всегда творец, а основные категории – память и судьба. Для него стихия природы и стихия слова – тождественны друг другу. И это восприятие всего ТАК имеет совершенно удивительный эффект воздействия на читателя. И кажется, сын унаследовал от него подобный взгляд на вещи, неожиданный угол зрения. Видеть в простом непростое. Мне бы только теперь до конца не раскрыться, Не раздать бы всего, что напела мне птица, Белый день наболтал, наморгала звезда, Намигала вода, накислила кислица, На прожиток оставить себе навсегда Крепкий шарик в крови, полный света и чуда, А уж если дороги не будет назад, Так втянуться в него, и не выйти оттуда, И - в аорту, неведомо чью, наугад. Тарковский нелегко пережил решение сына о невозвращении в Советский Союз. Он принял это решение сына, уважая его гражданскую позицию, но в письме к нему писал, что убеждён в том, что русский художник должен жить и работать на родине. И, в заключение, хотела бы привести одно из любимых моих стихотворений Арсения Тарковского. На мой взгляд, в нём мудрость и, вместе с тем, беспомощность много повидавшего, пережившего и передумавшего на своём веку человека. Прекрасного, тонкого, умного поэта… недооценённого. Мне опостылели слова, слова, слова, Я больше не могу превозносить права На речь разумную, когда всю ночь о крышу В отрепьях, как вдова, колотится листва. Оказывается, я просто плохо слышу, И неразборчива ночная речь вдовства. Меж нами есть родство. Меж нами нет родства. И если я твержу деревьям сумасшедшим, Что у меня в росе по локоть рукава, То, кроме стона, им уже ответить нечем. В среду нас ожидает встреча с рассказом Леонида Демиховского о поэте Фазиле Искандере. Ждём вас в это же время! Не забывайте, что свои впечатления, мнения, вопросы к автору статьи или любимые стихи представленного поэта вы можете выкладывать в комментариях. Отдельными записями, не противоречащими правилам сайта и законам РФ, можно опубликовать собственные заметки и эссе о поэтах-шестидесятниках в альбоме или в дневнике. Поэтического вдохновения и здоровья вам, друзья!