"Я рад бы всё принять и жить в ладу со всеми..." слово о Борисе Чичибабине

Всё тише, всё обыкновеннее я разговариваю с Богом. Борис Чичибабин Мои детские и институтские воспоминания о Харькове связаны в первую очередь с многолюдным железнодорожным вокзалом, местом пересадки по пути к родственникам, с вкусным многослойным мороженым в высоком стеклянном стакане с трубочкой, но с некоторых пор этот город ассоциируется ещё и с именем поэта-шестидесятника, не такого «раскрученного», как Евтушенко, Ахмадуллина, Вознесенский и др., да и стихи его по духу были иные, возможно потому, что к приходу «оттепели» его «жизненный багаж» был более увесистым — в силу того, что он был на десять-пятнадцать лет старше, да и судьба «одарила» не только счастливым опытом. Но уверена, харьковчане о нём помнят и сегодня, спустя четверть века после его кончины. Однажды я услышала стихи, поразившие меня своей глубиной и выразительностью. Две строчки врезались в память: О, кто там у руля, остановите время, остановите мир и дайте мне сойти. Позже я узнала имя автора. В обыденной жизни он носил фамилию отчима — Полушин, а для творческой взял девичью фамилию матери. Очень трудно вместить в короткий текст всё, что хотелось бы сказать об этом удивительном человеке. Поэту удавались и любовная, и философская, и особенно гражданская лирика; дважды он пострадал за свои «неправильные стихи»: летом 1946 года был арестован во время экзаменационной сессии и осуждён по 58-ой статье, отбыл наказание, и хотя во время «оттепели» его подборки публиковали в журналах и вышли его сборники, многие стихи подверглись цензуре, «уродовались», а позже по приказу «сверху» поэт надолго был «забыт» и не печатался, вплоть до «перестройки». Выручал «самиздат» и, видимо, именно благодаря ему я и услышала впервые стихи Бориса Чичибабина. Не стану пересказывать биографию — желающие могут легко найти её в интернете. Но лучше почитать воспоминания Феликса Рахлина «О Борисе Чичибабине и его времени. Строчки из жизни» и посмотреть видеозаписи передач с участием самого поэта, где он не только читает свои стихи, но и говорит об очень важных вещах. Поражает чистота и цельность его натуры , гармонично сочетающей «возвышенное и земное». И ещё хочу поделиться несколькими любимыми стихами. В некоторых из них чувствуется влияние Бориса Пастернака, чьё имя (по воспоминаниям Феликса Рахлина) не сходило с уст начинающего поэта. *** Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо, и свет во мне скорбит о поздней той поре, как за моим столом сидел, смеясь, Микола и тихо говорил о попранном добре. Он чистое дитя, и вы его не троньте, перед его костром мы все дерьмо и прах. Он жизни наши спас и кровь пролил на фронте, он нашу честь спасёт в собачьих лагерях. На сердце у него ни пролежней, ни пятен, а нам считать рубли да буркать взаперти. Да будет проклят мир, где мы долгов не платим. Остановите век – и дайте мне сойти. Не дьявол и не рок, а все мы виноваты, что в семени у нас – когда б хоть гордый! – чад. И перед чванством лжи молчат лауреаты – и физики молчат, и лирики молчат. Чего бояться им – увенчанным и сытым? А вот поди ж, молчат, как суслики в норе, – а в памяти моей, смеющийся, сидит он и с болью говорит о попранном добре... Нам только б жизнь прожить, нам только б скорость выжать, нам только б сон заспать об ангельском крыле – и некому узнать и некому услышать мальчишку, что кричит о голом короле. И Бога пережил – без веры и без таин, без кроны и корней – предавший дар и род, по имени – Иван, по кличке – Ванька-Каин, великий – и святой – и праведный народ. Я рад бы всё принять и жить в ладу со всеми, да с ложью круговой душе не по пути. О, кто там у руля, остановите время, остановите мир и дайте мне сойти. 1978 *** Живу на даче. Жизнь чудна. Своё повидло… А между тем ещё одна душа погибла. У мира прорва бедолаг, – о сей минуте кого-то держат в кандалах, как при Малюте. Я только-только дотяну вот эту строчку, а кровь людская не одну зальёт сорочку. Уже за мной стучатся в дверь, уже торопят, и что ни враг – то лютый зверь, что друг – то робот. Покойся в сердце, мой Толстой, не рвись, не буйствуй, – мы все привычною стезей проходим путь свой. Глядим с тоскою, заперты, вослед ушедшим. Что льда у лета, доброты просить у женщин. Какое пламя на плечах, с ним нету сладу, – принять бы яду натощак, принять бы яду. И ты, любовь моя, и ты – ладони, губы ль – от повседневной маеты идешь на убыль. Как смертью веки сведены, как смертью – веки, так все живём на свете мы в Двадцатом веке. Не зря грозой ревёт Господь в глухие уши: – Бросайте всё! Пусть гибнет плоть. Спасайте души! 1966 *** Когда я был счастливый, там, где с тобой я жил, росли большие ивы, и топали ежи. Всходили в мире зори из сердца моего, и были мы и море – и больше никого. С тех пор, где берег плоский и синий тамариск, в душе осели блёстки солоноватых брызг. Дано ль душе из тела уйти на полчаса в ту сторону, где Бело- сарайская коса? От греческого солнца в полуденном бреду над прозою японца там дух переведу. Там ласточки – все гейши – обжили – добрый знак – при Александр Сергейче построенный маяк. Там я смотрю на чаек, потом иду домой, и никакой начальник не властен надо мной. И жизнь моя – как праздник у доброго огня… Теперь в журналах разных печатают меня. Все мнят во мне поэта и видят в этом суть, а я для роли этой не подхожу ничуть. Лета в меня по капле выдавливают яд. А там в лиманах цапли на цыпочках стоят. О ветер Приазовья! О стихотворный зов! Откликнулся б на зов я, да нету парусов… За то, что в порах кожи песчинки золоты, избави меня, Боже, от лжи и суеты. Меняю призрак славы всех премий и корон на том Акутагавы и море с трёх сторон! 1988–1989 *** Меня одолевает острое и давящее чувство осени. Живу на даче, как на острове, и все друзья меня забросили. Ни с кем не пью, не философствую, забыл и знать, как сердце влюбчиво. Долбаю землю пересохшую да перечитываю Тютчева. В слепую глубь ломлюсь напористей и не тужу о вдохновении, а по утрам трясусь на поезде служить в трамвайном управлении. В обед слоняюсь по базарам, где жмот зовёт меня папашей, и весь мой мир засыпан жаром и золотом листвы опавшей... Не вижу снов, не слышу зова, и будням я не вождь, а данник. Как на себя, гляжу на дальних, а на себя – как на чужого. С меня, как с гаврика на следствии, слетает позы позолота. Никто – ни завтра, ни впоследствии не постучит в мои ворота. Я – просто я. А был, наверное, как все, придуман ненароком. Всё тише, всё обыкновеннее я разговариваю с Богом. 1965 В понедельник встречайте эссе Виктории Беркович о поэте Арсении Тарковском. Ждём вас в это же время! Не забывайте, что свои впечатления, мнения, вопросы к автору статьи или любимые стихи представленного поэта вы можете выкладывать в комментариях. Отдельными записями, не противоречащими правилам сайта и законам РФ, можно опубликовать собственные заметки и эссе о поэтах-шестидесятниках в альбоме или в дневнике. Желаем вам здоровья и добрых выходных!