Земля не пух, но ложе не скрипит,
хотя гранит замшел и перекошен.
Давным-давно никто уже не спит
под сенью лип. Сочтя ворон и кошек,
считаю листья, капли и грибы,
пропущенный игольным горе-ушком,
и ухожу в отверстие судьбы,
швырнув пиджак на ржавую грядушку.

«6 января в Воронеже в городской больнице умер поэт и художник Валерий Исаянц (1945–2019). Прощание с ним состоялось 18 января. Последние почти тридцать лет он жил как бездомный.

О нём написала книгу Анастасия Цветаева, он был знаком с Павлом Антокольским, Мартиросом Сарьяном, вероятно, Сергеем Параджановым и Евгением Пастернаком (сыном поэта), а редактором его первого сборника стихов (1978) выступил Арсений Тарковский. В январе в Москве планируется закрытая выставка живописных работ Исаянца, одна из нескольких за последние четыре года.

В Воронеже об Исаянце вспомнили и заговорили после того, как в 2004 году вышла книга Анастасии Цветаевой о нем. Он тогда бродяжничал, носил с собой пару пакетов или сумок, в которых умещались все его личные вещи, стихи и рисунки. Он много писал и рисовал – на случайных листках, картонках, оторванных книжных обложках.

Он был с юности невероятно начитан и эрудирован, и вся мировая история, литература и мифология соединились в его голове в какую-то новую калейдоскопическую вселенную. 

Поэт уходил все дальше в свою собственную реальность, но он создавал там уникальный мир, свою логику, свой язык. И это проявлялось не только в текстах, но и в обычной, повседневной речи. Казалось бы, вот стоит перед тобой странно одетый бомж, несет какую-то бессмыслицу, но при этом ты понимаешь, что где-то тут совсем рядом Хлебников или Платонов. Чувство языка у него было совершено особенное.

Когда в 2013 году Полина Синёва сделала презентацию книжки, собранной ею из стопок грязных бумажек с расплывшимися чернилами, то людей в галерее "Х.Л.А.М." было битком, – рассказывает А. Горбунов. – Пришли даже те, кто никогда к нам не ходит. Когда явился Исаянц в белом пиджаке, все пали ниц, журналисты стали фотографировать, как будто Иисус Христос зашёл. Я не мог понять, что они хотят? Что, они так знают его стихи? Я понял, что всех поразила его судьба. Как рафинированное существо может жить 25 лет под брезентом?

В больнице не расслышали его фамилию. Записали как Валерий Иванович Исаев. Документов при нем никаких не было. Чудом оперативники, полицейские вышли на литературную тусовку Воронежа».

«То, что после смерти удалось установить его личность и мы в итоге знаем, где он похоронен – это везение за гранью теории вероятности. Можно сказать, что только теперь, уйдя из жизни, он согласился хоть на какую-то определенность.

Исаянц похож на загадку, у которой не может быть единственного правильного ответа. Это парадокс и квантовость в обличье человека. Невозможность вписаться в социум - но потрясающая способность адаптироваться и выживать. Действительно бедственное положение и отсутствие жилья – но при этом стремление уходить отовсюду, из любых стен. Человек, который остро нуждался в помощи, – но которому было трудно чем-то помочь, при всем огромном желании. Одетый с чужого плеча бомж – и рассуждения о Рильке, Гельдерлине и классическом балете. Некоторые его тексты одновременно могут казаться и полной бессмыслицей, и прозрением нового поэтического языка. Одно совершенно не исключает другого. Исаянц всем своим существованием показал, что не бывает единственно правильного ответа ни в чем, никогда. Невозможно объяснить себе какое-то явление один раз, остановиться на этом и успокоиться. Все человеческие попытки как-то зацепиться за реальность, зафиксировать себя в этом мире - документы, квартира, работа, социальные роли, - эфемерны. В каком-то смысле Исаянц и существовал, и не существовал: поскольку у него не было ни телефона, ни адреса, вы не могли отыскать его, он только сам мог появляться где-то – и снова исчезать».

Текст: Е. Дудукина, П. Синёва.

ОЖИДАНИЕ КУТУЗОВА

Притаилась в поэте Москва.
Не качай головою — уронишь!
Край родного… В дуршлях рукава
просыпается зимний Воронеж.
Тверь, Коломна, застёжка Кремля,
всё горит, источая французов.
У поэта в кармане земля,
по которой не ступит Кутузов.

КОНЕЦ ЛЕТА

От нас ли Время убегало,
чуть постояв в созвездье Льва,
иль просто миф на миф меняло,
переступаючи едва?

Мы твердо знали: наше Время
от нас ведь разве незави..?
Хотя, конечно же, в системе,
хотя, конечно же, в крови,

оно со мной стихи слагает
и придает синхрон уму…

Но слышно же – переступает!
Куда «нет хода – никому»…

ПАХНЕТ ПАЛЬЦЕМ

Давно ли слово видимо? Предмет
для рассмотренья в оба (вставить рифму)
Вот прямо здесь я скоро что-то крикну.
А приглядишься — ничего и нет.

Давно ли осязаем белый свет?
Нам ночь дана как повод для сомненья.
Бессонный прах перемеряя жменью,
мы не находим правильный ответ…

Кладу перо с обгрызенною тенью.
Лизнув щепоть, солю свечной фитиль.
И пахнет пальцем вдоль стихотворенья,
похожего на копоть и на пыль.

***
Кому ещё я снился, как полёт?
Как парашют, кому во снах являлся?
Наутро кожа выдублена в лёд,
что в прорубях подлунных заручался
с венозной леской вдоль ручной реки…
К полудню троеперстье единили,
в Оку дыханий кинули крючки –
и вынули костистый Питер в иле
с одним глазком, он бьёт ещё хвостом…
Сияет в рифму гелевая ручка.
В тепле, не отрываясь, целый том
я б в ваши сны писал с моей получкой.
К строке свежемороженная льнёт,
трепещет, чтобы праздник не кончался.
Кому ещё я снился, как полёт?
Кому во сне с крылами не являлся?

***
И так не дозвонились мы до Бога —
«Алло, Центральная?» — и сказка отошла…
М. Твен в верхах испепелил крыла,
и сам он там стоит в углу убого.

В углу у мира, воскрешенный прах,
и глаза два, и зрячесть та же, та же…
До этого бывал он в тех мирах,
где о Земле молчат, как о пропаже.

P.S. Для тех, кому интересны подробности биографии В. Исаянца и стихи тут и много где ещё:

http://finbahn.com/%D0%B2%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D1%80%D0%B8%D0%B9-%D0%B8%D1%81%D0%B0%D1%8F%D0%BD%D1%86-%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F/

https://www.svoboda.org/a/29719068.html