Она живет и пишет стихи в городе Донецке. Живет как будто в двух временах — До и После. Это совсем иная постановка вопроса, чем «Между городом Да и городом Нет», сформулированная когда-то молодым Евтушенко, ибо там она читается, как «не потерять совесть», а здесь — как «не потерять жизнь». Но между тем все время неизбежно пробрезживает редко употребляемое сегодняшними политиками именно слово Совесть. Ценой потери совести выжить физически легче всего, а вот нравственно — невозможно. Выбор неизбежен и может быть самоубийствен в обоих случаях. Однако сумел же Максимилиан Волошин, когда-то средний, слегка декадентский поэт, пройти во время Гражданской войны по опасному краю, но не нейтрализма, а «молясь за тех и за других» отнюдь не от созерцательного равнодушия, а наоборот, от христианского сопереживания к обеим сторонам кровавого спора в Гражданской войне.
Я когда-то воспевал ее с весьма однобоким романтизмом. Но ведь даже и в лучших стихах так называемых красных, каким была, например, светловская «Гренада», есть строчка, выдающая всю трагедийность этого романтизма: «Отряд не заметил потери бойца».
Имя шахтерского города Донецка стало знаменитым во всем мире по той безмерной боли, которую ежедневно и ежечасно чувствуют люди, живущие в нем, — ими, независимо от их воли, играет жестокая Большая политика.
Аня Ревякина, ученица замечательной, рано ушедшей донецкой поэтессы Натальи Хаткиной, ощущает эту войну так: «Я вне политики, но это моя война…»
Еще более поразительно то, что она, будучи заместителем декана экономического факультета местного университета, стала поэтическим голосом своего города, ни в коем случае не отделяя себя ото всех, кто страдает.
Ее мечта проста.
Знаешь, ведь мне так мало по существу
надо от жизни, расползшейся на отрывки,
утром проснуться, в кофе добавить сливки,
в мире, где Бог навсегда запретил войну.
Потрясают ее строки:
Не слышно, как поет младенцу мать,
не слышно, как в войну играют дети.
Хороший мой, нас будут убивать.
Нас будут убивать и те, и эти.
Поражает и то, как видишь девочку, пригнувшуюся от пуль на площади Ленина.
…девочка, сгорбив спину, напишет строчку:
«Не ходи через площадь Ленина в одиночку…»
Давно не читал стихов такой мощной эмоциональной силы. У Анны Ревякиной уже несколько книжек. Я старался процитировать самое сильное, что она увидела и нарисовала стихами. Чтобы закрепиться на такой высоте чувств и сострадания, ей нужно еще многое, помимо эмоций, прежде всего культуры поэтической речи, а она иногда еще допускает сбои рифм, торопливость в эпитетах, неожиданную, грубоватую сленговость, увы, модную и среди совсем молодых девушек.
Евгений Евтушенко
P.S.
Этот мой пост является эмоциональной реакцией на пост о кризисе поэтики. Не поэтики у нас кризис, а в головах разруха. И подтверждением тому стихи Анны Ревякиной:
* * *
Не ходи через площадь Ленина в одиночку,
там мужчины битые выстроились в цепочку,
говорят о политике, цыкают и регочут.
Не ходи через площадь, тебя растопчут
и наврут с три короба Анечке большеглазой.
И никто из них не будет никем наказан.
Береги себя, не ходи через чертову площадь,
это путь народа, который бредет наощупь.
Ты же светел, и это — твое гражданство.
Обходи стороною площадь, на ней не танцы,
а бои без правил за право голоса.
Не ходи через площадь, обойдись без автобуса,
до квартиры — лифтом, до спальни — тихохонько,
лапушкой.
Забивайся в угол, читай под лампочкой
Ильича. Читай Булгакова или Маркеса.
Прочитай о том, что у древних кариеса
не было и в помине, но уже распускались слухи,
как в маленькой Украине на обычной кухне
девочка, сгорбив спину, напишет строчку:
«Не ходи через площадь Ленина в одиночку…»
* * *
Кто читает все эти чертовы сводки?
Налей мне водки, промой мои раны,
мы с тобой в подвале сидим, как в подводной лодке,
имени русой Марии, имени плачущей Анны.
Наша лампа-лампочка, наша маленькая лампада,
желтая, жуткая, внутриматочная спираль мира.
Не гляди на меня, Мария, я боюсь твоего взгляда,
помолчим, Мария, здесь каждое слово — гиря.
Наш подвал укромен, четыре стены и стулья,
а еще эти полки с помидорами-огурцами.
Нас подвал уменьшает, съеживает, сутулит,
мы становимся даже не сестрами — близнецами.
А на завтра сводки, от которых мне сводит душу,
а на завтра снова учиться ходить по краю.
Мы идем по улице — два морячка по суше,
мы с тобою еще ни разу не умирали.
* * *
…Что с нами будет, cпривыкшими жить в чистоте,
делать уроки с сыном и ездить к морю?
Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,
сейчас же мой голос подобен гнилой культе.
Знаешь, ведь мне так мало по существу
надо от жизни, расползшейся на отрывки,
утром проснуться, в кофе добавить сливки
в мире, где Бог навсегда запретил войну.
* * *
Опять ждем худшего, в окне фанерный лист,
как символ безнадежного исхода,
играет на ветру. И водянист
угрюмый горизонт, у пешехода
никто не просит вечного огня.
Не слишком верит отсыревшим спичкам
безумная поспешность бытия,
благоволящего слепцам и истеричкам…
Не слышно, как поет младенцу мать,
не слышно, как в войну играют дети.
Хороший мой, нас будут убивать.
Нас будут убивать и те, и эти.
