Стихи Ольги Берггольц

…Октябрьский дождь стучит в квадрат оконный,глухие залпы слышатся вдали.На улицах, сырых и очень темных,одни сторожевые патрули. Мерцает желтый слепенький фонарик,и сердце вдруг сжимается тоской,когда услышишь:— Пропуск ваш, товарищ…—Как будто б ты нездешний и чужой.— Вот пропуск мой. Пожалуйста, проверьте.Я здешняя, и этот город — мой.У нас одно дыханье, дума, сердце…Я здешняя, товарищ постовой. …Но я живу в квартире, где зимоючужая чья-то вымерла семья.Все, что кругом,— накоплено не мною.Все — не мое, как будто б я — не я. И точно на других широтах мира,за целых два квартала от меня,моя другая — прежняя квартира,без запаха жилого, без огня. Я редко прихожу туда, случайно.Войду — и цепенею, не дыша:еще не бывшей на земле печальюбез слез, без слов терзается душа…Да, у печали этой нет названья.Не выплачешь, не выскажешь ее,и лишь фанерных ставенек стенаньенегромкое — похоже на нее.А на стекле—полоски из бумаги,дождями покороблены, желты:неведенья беспомощные знаки,зимы варфоломеевской кресты.Недаром их весною отдиралите, кто в жилье случайно уцелел,и только в нежилых домах осталисьбумажные полоски на стекле. Моя квартира прежняя пуста,ее окошки в траурных крестах. Да я ли здесь жила с тобой? Да я ликормила здесь когда-то дочерей?Меня ль, меня ль глаза твои встречалиу теплых, у клеенчатых дверей?Ты вскакивал, ты выбегал к порогу,чуть делались шаги мои слышны.Ты восклицал:— Пришла? Ну, слава богу!—А было тихо — не было войны.И странно: в дни обстрелов и бомбежек,когда свистела смерть на всех углах,ты ждал меня, ни капли не тревожась,как будто б я погибнуть не могла;как будто б я была заговореннойнесокрушимой верностью твоей.И тот же взгляд — восторженный,влюбленный —встречал меня у дорогих дверей. Я все отдам — любовь, и вдохновенье,и славу, щедро данную войной,—за ту одну минуту возвращеньяк тебе, под кров домашний, старый, м о й…Как будто я ослепла и оглохла:не услыхать тебя, не увидать.Я слышу только дождь: он бьется в стекла,и только дождь такой же, как тогда…

…Она дарить любила.Всем. И — разное.Надбитые флаконы и картинки,И жизнь свою, надменную, прекрасную,До самой той, горючей той кровинки.Всю — без запинки.Всю — без заминки. …Что же мне подарила она?Свою нерекламную твердость.Окаяннейшую свою,молчаливую гордость.Волю — не обижаться на тех,кто желает обидеть.Волю — видеть до рези в глазах,и всё-таки видеть.Волю — тихо, своею рукой задушитьподступившее к сердцу отчаянье.Волю — к чистому, звонкому слову.И грозную волю — к молчанию.

Пахнет соснами, гарью, тленьем.Рядом бьется родник — лови!Это запах освобожденья,облик вечной нашей любви. Не считаем ни дней, ни сроков.Не гадаем, что впереди…Трезвый, яростный и жестокийполдень жизни — не отходи!

Подводная лодка уходит в походв чужие моря и заливы.Ее провожают Кронштадт и Кроншлоти встречи желают счастливой. Последний привет с боевых катеров,и вот уж нельзя разглядеть их,и мы далеко от родных берегови близко от славы и смерти. Нас мало, мы горсточка русских людейв подводной скорлупке железной.Мы здесь одиноки средь минных полейв коварной и гибельной бездне. Но вот над подлодкой идет караван,груженный оружьем проклятым.Ты врешь! Ни эсминцы твои,ни тумантебя не спасут от расплаты. Пора, торпедисты! И точно в упорвонзаются наши торпеды.Республика, выполнен твой приговорво имя грядущей победы! И с берега видит расправу с врагом,земляк наш, томящийся в рабстве.Мужайся, товарищ,— мы скоро придем,мы помним о долге и братстве. Подводная лодка обратно спешит,балтийское выдержав слово.Ты долго ее не забудешь, фашист,и скоро почувствуешь снова… Заносит команда на мстительный счетпятерку немецких пиратов.И гордо подводная лодка идетв любимые воды Кронштадта.

Перешагнув порог высокий,остановилась у ворот.Июльский вечер светлоокийспускался медленно с высот.И невский ветер, милый, зримый,летел с мостов гремя, смеясь……Но столько раз мне это снилось,что не обрадовалась я.Я не упала тут же рядомв слезах отважных и живых,—лишь обвела усталым взглядомунылый камень мостовых. О, грозный вечер возвращенья,когда, спаленная дотла,душа моя не принялани мира, ни освобожденья…

Покуда небо сумрачное меркнет,мой дальний друг, прислушайся, поверь.Клянусь тебе, клянусь, что мы бессмертны,мы, смертью попирающие смерть.Мы защищаем город наш любимый,все испытанья поровну деля.Клянусь тебе, что мы неистребимы,за нами — наша русская земля.Она могучая, она у нас большая.Припомни-ка простор ее сплошной.Клянусь тебе, мы подвиг совершаемво имя всей земли своей родной.Мы, ленинградцы, ныне держим знамя,мы — Родины передовой отряд.Весь шар земной сейчас следит за нами,пароль и отзыв мира: «Ленинград».Клянусь тебе, у нас не будет трусов.Мы закричим бегущему вослед:— Ты предал нас фашистам. Ты не русский.—И не оставим труса на земле.Клянусь тебе, мы страшно будем биться,клянусь тебе — мы скоро победим,и даже смерть отступит, устрашитсяи рухнет наземь остовом своим.

Полковник ехал на гнедом коне,на тонконогом, взмыленном, атласном.Вся грудь бойца горела, как в огне,—была в нашивках, золотых и красных.На темной меди строгого лицабелел рубец, как след жестокой боли,а впереди, держась за грудь отца,сидела дочка — лет пяти, не боле.Пестрей, чем вешний полевой светок,с огромным бантом цвета голубого,нарядная, как легкий мотылек,и на отца похожа до смешного.Мы слишком долго видели детейседых, блуждающих среди углей,не детски мудрых и не детски гневных.А эта — и румяна и бела,полна ребячьей прелести была,как русских сказок милая царевна. Мы так рукоплескали!Мы цветыбросали перед всадником отважным.И девочка народу с высотыкивала гордо, ласково и важно.Ну да, конечно, думала она,что ей — цветы, и музыка, и клики,ей — не тому, кто, в шрамах, в орденах,везет ее,свершив поход великий. И вот, глазами синими блестя,одарено какой-то светлой властью,-за всех гвардейцев приняло дитявосторг людской, и слезы их, и счастье.И я слыхала — мудрые словасказала женщина одна соседу:— Народная наследница права,—все — для нее. Ее зовут Победа.

…Потом была Война…И мы, как надо,как Родина велела, шли в бои.И с нами шли «Каховка» и «Гренада»,прекрасные ровесники твои.О, как вело,как чисто пело Слово!Твердили мы:— Не сдай! Не уступи!…Звени, военная свирель Светлова,из голубой, из отческой степи…

Придешь, как приходят слепые:на ощупь стукнешь, слегка.Лицо потемнело от пыли,впадинына висках. Сама я открою дверии крикну, смиряя дрожь:— Я верю тебе, я верю!Я знала, что ты придешь!

…Прости, но я сегодня не с тобой.Я с тем, кого увидеть не надеюсь.Я услыхала шаг его глухойсреди шагов вернувшихся гвардейцев. Его последний в этом мире шаг.Они пройдут. Потом наступит вечер.Все кончено. Уже не будет встречи.Не увидать нигде его, никак… А после жизнь пойдет своей чредою,и я такой же буду, как была…Но нынче в город Гвардия вошла.Прости, но я сегодня не с тобою.

Простите бедность этих строк,но чем я суть их приукрашу?Я так горжусь, что дал мне богпоэзию и дружбу Вашу.Неотторжимый клин души,часть неплененного сознанья,чистейший воздух тех вершин,где стало творчеством — страданье,вот надо мною Ваша власть,мне все желаннее с годами…На что бы совесть оперлась,когда б Вас не было меж нами?!

…Пусть падают листки календаря,пусть будет долог жизненный твой путь.Но день двадцать шестого октября,но первый снег его — забудь.Совсем забудь. Как не было… Тот мокрый, вьюжный снег,застывшее движенье городскоеи до смерти счастливый человек,под артогнем бредущий человекв жилье чужое, но еще людское. Как буйствовала в подворотне мгла,голодная, в багровых вспышках вьюга!Как я боялась в доме — как ждалавойной-судьбою суженого друга. О, первый грозный, нищий наш ночлег,горсть чечевицы, посвист канонадыи первый сон вдвоем…Забудь о нем навек.Совсем забудь. Как не было. Так надо.

…Так вот она какая. Вот какоймой город, воскресающий весной. Трава — зеленая. А неба куполне черный и не серо-голубой.Какой же я бесцветный мир нащупалнезрячею, неверною рукой. Прозревший недоверчив: он испуган,он так обжился в сумраке своем.Он опознать не сразу может друга,того, кто был его поводырем.Он быстро утомляется на пирецветов и света, правды и щедрот.Он долго одиночествует в миреи все на ощупь пробует вперед…

Синеглазый мальчик, синеглазый,ни о чем не спрашивай пока.У меня угрюмые рассказы,песенка — чернее уголька. А душа — как свечка восковая:пламенея, тает — не помочь.Ведь ее, ничем не прикрывая,я несу сквозь ледяную ночь. Свищет ветер, хлопьями разлукимой бездомный путь оледенив.Мечется и обжигает рукималенький огонь свечи-души. Сколько лет друзья корят за это,свой убогий светик обложивмалыми кульками из газеты,матовыми стеклышками лжи. Синеглазый, ты меня не слушай,ты один совет запомни мой:ты неси сквозь мрак и ветер душу,не прикрыв ни песней, ни рукой.

Так еще ни разу — не забыла —не клонилась книзу голова…Где же вы, которые любили,говорили разные слова? Что? Теперь невесело со мною?Я не успокою, не спою…Я сама гляжу, кто б успокоилнепомерную тоску мою… Разве я вымаливала клятвы,разве вам подсказывала их?Где же вы? Должно быть, на попятномверные товарищи мои… Вспоминаете ль по крайней меревсе, что обещали мне тогда,все, чему меня просили верить,умоляли помнить навсегда?

Ты слышишь ли? Живой и влажный ветерв садах играет, ветки шевеля!Ты помнишь ли, что есть еще на светеземной простор, дороги и поля? Мне в городе, годами осажденном,в том городе, откуда нет путей,все видится простор освобожденныйв бескрайней, дикой, русской красоте.Мне в городе, где нет зверей домашних,ни голубей,— хотя б в одном окне,—мерещатся грачи на рыжих пашняхи дед Мазай с зайчатами в челне.Мне в городе, где нет огней вечерних,где только в мертвой комнате окнопорою вспыхнет, не затемнено,а окна у живых — чернее черни,—так нужно знать, что все, как прежде, живо,что где-то в глубине родной странывсе те же зори, журавли, разливы,и даже города освещены;так нужно знать, что все опять вернетсяоттуда, из глубин, сюда, где тьма,—что я, наверно, не смогла б бороться,когда б не знала этого сама!

Я все оставляю тебе при уходе:все лучшеев каждом промчавшемся годе.Всю нежность былую,всю верность былую,и краешек счастья, как знамя, целую:военному, грозномувновь присягаю,с колена поднявшись, из рук отпускаю. Уже не узнаем — ни ты и ни я —такого же счастья, владевшего нами.Но верю, что лучшая песня моянавек сбережет отслужившее знамя… …Я ласточку тоже тебе оставляюиз первой, бесстрашно вернувшейся стаи,—блокадную нашу, под бедственной крышей.В свой час одинокийее ты услышишь…А я забираю с собою все слезы,все наши утраты,удары,угрозы,все наши смятенья,все наши дерзанья,нелегкое наше большое мужанье,не спетый над дочкойнапев колыбельный,задуманный ночью военной, метельной,неспетый напев — ты его не услышишь,он только со мною — ни громче, ни тише… Прощай же, мой щедрый! Я крепко любила.Ты будешь богаче — я так поделила.

Я знала мир без красок и без цвета.Рукой, протянутой из темноты,нащупала случайные приметы,невиданные, зыбкие черты. Так, значит, я слепой была от роду,или взаправду стоило прийтико мне такой зиме, такому году,чтоб даже небо снова обрести…

Я так боюсь, что всех, кого люблю,утрачу вновь…Я так теперь лелею и коплюлюдей любовь. И если кто смеется — не боюсь:настанут дни,когда тревогу вещую моюпоймут они.

Я уеду, я уедупо открытию воды!..Не ищи меня по следу —смоет беглые следы.А за мною для началавсе мосты поразведути на пристанях-вокзалахдаже справок не дадут. …Вспоминай мой легкий голосголос песенки простой,мой послушный мягкий волосмасти светло-золотой… Но не спрашивай прохожихо приметах — не поймут:новой стану, непохожей,не известной никому.И когда вернусь иная,возмужалой и простой.поклонюсь — и не узнаешь,кто здоровался с тобой.Но внезапно затоскуешь,спросишь, руку не отняв:— Ты не знаешь ли такую,разлюбившую меня?— Да,— отвечу,— я встречалаэту женщину в пути.Как она тогда скучала —места не могла найти…Не давала мне покою,что-то путала, плела…Чуждой власти над собоюэта женщина ждала.Я давно рассталась с нею,я жила совсем одна,я судить ее не смеюи не знаю, где она.

…О да,— простые, бедные словамы точно в первый раз произносили,мы говорили: солнце, свет, трава,как произносят: жизнь, любовь и сила. А помнишь ли, как с города ледниксдирали мы, четырежды проклятый,как бил в панель ногой один старики все кричал: «Асфальт, асфальт, ребята!..» Так, милый берег видя с корабля,кричали в старину: «Земля, земля!..»

Но я все время помню про одну,про первую блокадную весну.. . . . . . . . . . . .А сколько ржавых коек и кроватейна улицах столпилось в эти дни!Вокруг развалин горбились они,бессмысленно пытаясь прикрывать их.Костлявый их, угрюмый хороводкружил везде, где рыли огород…И просто так толпились тут и тамна набережной —черные, нагие,как будто б отдыхала по ночамна них сама врагиня Дистрофия.Идешь, считаешь и — не сосчитать…Не спать на них хозяевам, не спать!Железным пухом ложе им стеля,покоит их державная земля.. . . . . . . . . . . .Я столько раз сердца терзала вашинеумолимым перечнем утрат.Я говорила вслух о самом страшном,о чем и шепотом не говорят.Но Ленинград,отец мой,дом и путь,все в новые пространства посылая,ты говоришь мне:— Только не забудь! —И вот — ты видишь:я не забываю.

…Не потому ли сплавила печаль яс подспудной жаждой счастья и любвии песнь моя над кладбищем звучалапризывом к жизни,клятвой на крови? Не потому ли горечь, как усталость,доныне на губах моих осталась…Но кто солдат посмеет обвинитьза то, что искалечены они?..

Не знаю, не знаю, живу — и не знаю,когда же успею, когда запоюв средине лазурную, черную с краязаветную, лучшую песню мою. Такую желанную всеми, такуюеще неизвестную спела бы я,чтоб люди на землю упали, тоскуя,а встали с земли — хорошея, смеясь. О чем она будет? Не знаю, не знаю,а знает об этом июньский прибой,да чаек бездомных отважная стая,да сердце, которое только с тобой.

Нам от тебя теперь не оторваться.Одною небывалою борьбой,Одной неповторимою судьбойМы все отмечены. Мы — ленинградцы. Нам от тебя теперь не оторваться:Куда бы нас ни повела война —Твоею жизнию душа полнаИ мы везде и всюду — ленинградцы. Нас по улыбке узнают: нечастой,Но дружелюбной, ясной и простой.По вере в жизнь. По страшной жаждесчастья.По доблестной привычке трудовой. Мы не кичимся буднями своими:Наш путь угрюм и ноша нелегка,Но знаем, что завоевали имя,Которое останется в веках. Да будет наше сумрачное братствоОтрадой мира лучшею — навек,Чтоб даже в будущем по ленинградцамРавнялся самый смелый человек. Да будет сердце счастьем озарятьсяУ каждого, кому проговорят:— Ты любишь так, как любятленинградцы…Да будет мерой чести Ленинград. Да будет он любви бездонной меройИ силы человеческой живой,Чтоб в миг сомнения,как символ веры,Твердили имя верное его. Нам от него теперь не оторваться:Куда бы нас ни повела война —Его величиемдуша полна,И мы везде и всюду — ленинградцы.