Объехав свет кругом,Спокойный домосед, перед моим каминомСижу и думаю о том,Как трудно быть своих привычек властелином;Как трудно век дожить на родине своейТому, кто в юности из края в край носился,Всё видел, всё узнал — и что ж? из-за морейНи лучше, ни умнейПод кров домашний воротился:Поклонник суетным мечтам,Он осужден искать… чего — не знает сам!О страннике таком скажу я повесть вам. Два брата, Филалет и Клит, смиренно жилиВ предместии Афин под кровлею одной;В довольстве? — не скажу, но с бодрою душойВстречали день и ночь спокойно проводили,Затем что по трудам всегда приятен сон.Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон,И братья-бедняки — о радость! — получилиНе помню сколько мин монеты золотойДа кучу серебра: сосуды и амфорыОтделки мастерской.Наследственным добром свои насытя взоры,Такие завели друг с другом разговоры:‘Как думаешь своей казной расположить? —Клит спрашивал у брата, —А я так дом хочу купитьИ в нем тихохонько с женою век прожитьПод сенью отчего пената.Землицы уголок не будет лишний нам:От детства я люблю ходить за виноградом,Водиться знаю с стадомИ детям я мой плуг в наследство передам;А ты как думаешь?’ — ‘О! я с тобой несходен;Я пресмыкаться не способенВ толпе граждан простых,И с помощью наследстваДля дальних замыслов моих,Благодаря богам, теперь имею средства!’— ‘Чего же хочешь ты?’ — ‘Я?.. славен быть хочу’.— ‘Но чем?’ — ‘Как чем? — умом, делами,И красноречьем, и стихами,И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечуДелиться мудростью с жрецами:Зачем сей создан мир? Кто правит им и как?Где кончиться земля? Где гордый Нил родится?Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак,Зачем горящий Феб всё к западу стремится?Какое счастье, милый брат!Я буду в мудрости соперник Пифагора! —В Афинах обо мне тогда заговорят.В Афинах? — что сказал! — от Нила до БосфораПрославиться твой брат, твой верный Филалет!Какое счастье! десять летЯ стану есть траву и нем как рыба буду;Но красноречья дар, конечно, не забуду.Ты знаешь, я всегда красноречив бывалИ площадь нашу посещалНедаром.Не стану я моим превозноситься даром,Как наш Алкивиад, оратор слабых жен,Или надутый Демосфен,Кичася в пурпуре пред царскими послами.Нет! нет! я каждого полезными речамиНа площади градской намерен просвещать.Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать.С народом шумные восторги разделяя,И, слезы радости под мантией скрывая,Красноречивейшим из греков называть,Ты обоймешь меня дрожащею рукою,Когда… поверишь ли? Гликерия самаНа площади с толпоюМеня провозгласит оракулом ума,Ума и, может быть, любезности… Конечно,Любезностью сердечнойЯ буду нравиться и в сорок лет еще.Тогда афиняне забудут ДемосфенаИ Кратеса в плаще,И бочку шута Диогена,Которую, смотри… он катит мимо нас!’— ‘Прощай же, братец, в добрый час!Счастливого пути к премудрости желаю, —Клит молвил краснобаю. —Я вижу нам тебя ничем не удержать!’Вздохнул, пожал плечьми и к городу опятьПошел — домашний быт и домик снаряжать.А Филалет? — К Пирею,Чтоб судно тирское застатьИ в Мемфис полететь с румяною зарею.Признаться, он вздохнул, начавши одиссею…Но кто не пожалел об отческой эемле,Надолго расставаясь с нею?Семь дней на корабле,Зевая,Проказник наш сиделИ на море глядел,От скуки сам с собой вполголос рассуждая:‘Да где ж тритоны все? Где стаи нереид?Где скрылися они с толпой океанид?Я ни одной не вижу в море!’И не увидел их. Но ветер свежий вскореВ Египет странника принес;Уже он в Мемфисе, в обители чудес;Уже в святилище премудрости вступает,Как мумия сидит среди бород седыхИ десять дней зеваетЗа поученьем ихО жертвах каменной Изиде,Об Аписе-быке иль грозном Озириде,О псах Анубиса, о чесноке святом,Усердно славимом на Ниле,О кровожадном крокодилеИ… о коте большом!..‘Какие глупости! какое заблужденье!Клянусь Поллуксом! нет слушать боле сил!’ —Грек молвил, потеряв и важность, и терпенье,С скамьи как бешенный вскочилИ псу священному — о, ужас! — наступилНа божескую лапу…Скорее в руки посох, шляпу,Скорей из Мемфиса бежатьОт гнева старцев разъяренных,От крокодилов, псов и луковиц священных,И между греков просвещенныхЛюбезной мудрости искать.На первом корабле он полетел в Кротону.В Кротоне бьет челом смиренно Агатону,Мудрейшему из мудрецов,Жестокому врагу и мяса, и бобов(Их в гневе Пифагор, его учитель славный,Проклятьем страшным поразил,Затем что у него желудок неисправныйБобов и мяса не варил).‘Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? —У грека старец вопросилС усмешкой хитрою. — Итак, прошу садитьсяИ слушать пенье сфер: ты слышишь?’ — ‘Ничего!’— ‘А видишь ли в девятом миреДухов, летающих в эфире?’— ‘И менее того!’— ‘Увидишь, попостись ты года три, четыре,Да лет с десяток помолчи;Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взоромВсе тайной мудрости лучи;Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором…’— ‘Согласен, так и быть!’Но греку шутка ли и день не говорить?А десять лет молчать, молчать да всё поститься —Зачем? чтоб мудрецом,С морщинным от поста и мудрости челом,В Афины возвратиться?О нет!Чрез сутки возопил голодный Филалет:‘Юпитер дал мне ум с рассудкомНе для того, чтоб я ходил с пустым желудком;Я мудрости такой покорнейший слуга;Прощайте ж навсегда Кротонски берега!’Сказал и к Этне путь направил;За делом! чтоб на ней узнать, зачем и какИзношенный башмакФилософ Эмпедокл пред смертью там оставилУзнал — и с вестью сейОн в Грецию скорейС усталой от забот и праздности душою.Повсюду гость среди людей,Везде за трапезой чужою,Наш странник обходилПоля, селения и грады,Но счастия не находилПод небом счастливым Эллады.Спеша из края в край, он игры посещал,Забавы, зрелища, ристанья,И даже прорицаньяБез веры вопрошал;Но хижину отцов нередко вспоминал,В ненастье по лесам бродя с своей клюкою,Как червем, тайною съедаемый тоскою.Притом же кошелекУ грека стал легок;А ночью, как он шел через Лаконски горы,Отбили у негоИ остальное воры.Счастлив еще, что жизнь не отняли его!‘Но жизнь без денег что? — мученье нестерпимо!’ —Так думал Филалет,Тащясь полунагой в степи необозримой.Три раза солнца светСменялся мраком ночи,Но странника не зрели очиНи жила, ни стезы: повсюду степь и степьДа гор вдали туманной цепь,Илотов и воров ужасные жилища.Что делать в горе! что начать!Придется умиратьВ пустыне, одному, без помощи, без пищи.‘Нет, боги, нет! —Терзая грудь, вопил несчастный Филалет, —Я знаю, как покинуть свет!Не стану голодом томиться!’И меж кустов реку завидя вдалеке,Он бросился к реке —Топиться!‘Что, что ты делаешь, слепец?’ —Несчастному вскричал скептический мудрец,Памфил седобородый,Который над водой, любуяся природой,Один с клюкой тихонько брелИ, к счастью, странника нашелНа крае гибельной напасти.‘Топиться хочешь ты? Согласен; но сперваПоведай мне, твоя спокойна ль голова?Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти?Рассудок: но его что нам вещает глас?Что жизнь и смерть равны для нас.Равны — так незачем топиться.Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учитьсяУ старца, чем мудрец здесь может быть счастлив’.Кто жить советует — всегда красноречив:И наш герой остался жив.В расселинах скалы, висящей над водою,В тени приветливой смоковниц и олив,Построен был шалаш Памфиловой рукою,Где старец десять летПровел в молчании глубокомИ в вечность проникал своим орлиным оком,Забыв людей и свет.Вот там-то ужин иль обедПростой, но очень здравый,Находит Филалет:Орехи, желуди и травы,Большой сосуд воды — и только. Боже мой!Как сладостно искать для трапезы такойВ утехах мудрости приправы!Итак, в том дива нет, что с путником ПамфилОб атараксии {*} тотчас заговорил.‘Всё призрак — под конец хозяин заключили: —Богатство, честь и власти,Болезнь и нищета, несчастия и страсти,И я, и ты, и целый свет, —Всё призрак!’ — ‘Сновиденье!’ —Со вздохом повторял унылый Филалет;Но, глядя на сухой обед,Вскричал: ‘Я голоден!’ — ‘И это заблужденье,Всё грубых чувств обман; не сомневайся в том’.Неделю попостясь с бродатым мудрецом,Наш призрак-Филалет решился из пустыниОтправиться в Афины.Пора, пора блеснуть на площади умом!Пора с философом расстаться,Который нас недаром научил,Как жить и в жизни сомневаться.Услужливый ПамфилМонет с десяток сам бродяге предложил,Котомкой с желудьми сушеными ссудилИ в час румяного рассветаСам вывел по тропам излучистым ТайгетаНа путь афинский Филалета.Вот странник наш идет и день и ночь один;Проходит Арголиду,Коринф и Мегариду;Вот — Аттика, и вот — дым сладостный Афин,Керамик с рощами… предместия начало…Там… воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало:Он грек, то мудрено ль, что родину любил,Что землю целовал с горячими слезами,В восторге, вне себя, с деревьями, с домамиЗаговорил!..Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,Когда, волненьями судьбиныВ отчизну брошенный из дальних стран чужбины,Увидел наконец Адмиралтейский шпиц,Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц,Для сердца моего единственных на свете!Я сам… Но дело всё теперь о Филалете,Который, опершись на кафедру, стоитИ ждет опять денницыНа милой площади аттической столицы.Заметьте, милые друзья,Что греки снаряжать тогда войну хотели,С каким царем, не помню я,Но знаю только то, что риторы гремели,Предвестники народных бед.Так речью их сразить желая, ФилалетВсех раньше на помост погибельный взмостилсяИ вот блеснул Авроры свет,А с ним и шум дневной родился.Народ зашевелился.В Афинах, как везде, час утра — час сует.На площадь побежал ремесленник, поэт,Поденщик, говорун, с товарами купчиха,Софист, архонт и ФринаС толпой невольниц и сирен,И бочку прикатил насмешник Диоген;На площадь всяк идет для дела и без дела;Нахлынули, — вся площадь закипела.Вы помните, бульвар кипел в Париже такНарода праздными толпами,Когда по нем летал с нагайкою козакИль северный Амур с колчаном и стрелами.Так точно весь народ толпился и жужжалПеред ораторским амвоном.Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал.И ритор возвестил высокопарным тоном,Что Аттике войнаПогибельна, вредна;Потом велеречиво, ясноПо пальцам доказал, что в мире быть… опасно.‘Что ж делать?’ — закричал с досадою народ.‘Что делать?.. — сомневаться.Сомненье мудрости есть самый зрелый плод.Я вам советую, граждане, колебаться —И не мириться, и не драться!..’Народ всегда нетерпелив.Сперва наш краснобай услышал легкий ропот,Шушуканье, а там поближе громкий хохот,А там… Но он стоит уже ни мертв, ни жив,Разинув рот, потупив взгляды,Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады.Еще проходит миг —‘Ну что же? продолжай!’ — Оратор всё ни слова:От страха — где язык!Зато какой в толпе поднялся страшный крик!Какая туча там готова!На кафедру летит град яблоков и фиг,И камни уж свистят над жертвой…И жалкий Филалет, избитый, полумертвый,С ступени на ступень в отчаяньи летитИ падает без чувств под верную защитуВ объятия отверсты… к Клиту!Итак, тщеславного спасает бедный Клит,Простяк, неграмотный, презренный,В Афинах дни влачить без славы осужденный!Он, он, прижав его к груди.Нахальных крикунов толкает на пути,Одним грозит, у тех пощады проситИ брата своего, как старика Эней,К порогу хижины своейНа раменах доносит.Как брата в хижине лелеет добрый Клит!Не сводит глаз с него, с ним сладко говоритС простым, но сильным чувством.Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством!В три дни страдалец наш оправился и встал,И брату кинулся на шею со слезами;А брат гостей назвалИ жертву воскурил пред отчими богами.Весь домик в суетах! Жена и рой детейВеселых, резвых и пригожих,Во всем на мать свою похожих,На пиршество несут для радостных гостейПростой, но щедрый дар наследственных полей,Румяное вино, янтарный мед Гимета, —И чаша поднялась за здравье Филалета!‘Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!’ —Все гости заодно с хозяином вскричали.И что же? Филалет, забыв народа злость,Беды, проказы и печали,За чашей круговой опять заговорилВ восторге о тебе, великолепный Нил!А дней через пяток, не боле,Наскуча видеть всё одно и то же поле,Всё те же лица всякий день,Наш грек, — поверите ль? — как в клетке стосковался.Он начал по лесам прогуливать уж лень,На горы ближние взбирался,Бродил всю ночь, весь день шатался;Потом Афины стал тихонько посещать,На милой площади опятьЗевать,С софистами о том, об этом толковать;Потом… проведав он от старых грамотеев,Что в мире есть страна,Где вечно царствует весна,За розами побрел — в снега гипербореев.Напрасно Клит с женой ему кричали вследС домашнего порога:‘Брат милый, воротись, мы просим, ради Бога!Чего тебе искать в чужбине? новых бед?Откройся, что тебе отечество немило?Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?Останься, милый брат, останься, Филалет!’Напрасные слова — чудак не воротился —Рукой махнул… и скрылся.
