Стихи Всеволода Багрицкого

Если ты ранен в смертельном бою,В жестокой сражен борьбе.Твой друг разорвет рубаху свою.Твой друг перевяжет рану твою.Твой друг поможет тебе.Был ранен в бою командир АбаковФашистской пулей шальной.И ветер развеял гряду облаков,И солнце качалось на гранях штыков…Был ранен в бою командир Абаков.На помощь к нему поспешил связнойТоварищ и друг — Квашнин.Он рану рубахой перевязал.Потом ползком под откос.Гудела земля, стучало в висках.Сквозь дым и огонь в покойных рукахОн дружбу свою пронес.Уже вдалеке сражения дым.Пахнуло травой и ветром лесным.Жаворонки поют:«Возьми винтовку мою, побратим.Возьми винтовку мою.Возьми винтовку, мой друг и брат.Без промаха бей по врагу…»Быть может, они разглядели тогдаВ предсмертный последний миг.Как черными крыльями машет беда.Как в черной крови пламенеет вода.Как гибель настигла их.Если ты ранен в суровом бою,В жестокой сражен борьбе.Твой друг разорвет рубаху свою.Твой друг перевяжет рану твою.Твой друг поможет тебе!

Я помню,Мы вставали на рассвете:Холодный ветерБыл солоноват и горек.Как на ладони,Ясное лежало море,Шаландами начало дня отметив.А под большими Черными камнями,Под мягкой, маслянистою травойБычки крутили львиной головойИ шевелили узкими хвостами.Был пароход приклеен к горизонту,Сверкало солнце, млея и рябя.Пустынных берегов был неразборчивконтур.Одесса, город мой, мы не сдадим тебя!Пусть рушатся, хрипя, дома в огнепожарищ,Пусть смерть бредет по улицам твоим,Пусть жжет глаза горячий черный дым,Пусть пахнет хлеб теплом пороховым,-Одесса, город мой,Тебя мы не сдадим.

Над дальней равниной(Зимой или летом)Летел черный воронИ каркнул над бором.И в эту минутуЯ вырос в поэта.И в эту минуту, и в это мгновеньеВзяла меня жизнь в суровые руки.И мира круженье,И зябликов пеньеМне стали понятнейВсякой науки.

Отчего же дым над городом,Тишина и голубое небо…Тополей раздвоенные бородыИ больших домов ковриги хлеба. Почему, разбитая, усталая,В этот мир, кричащий про тоску,Ты вошла зеленая и алая,И на все упал твой взгляд вокруг! И тебе воздали на гармонике,Ты вошла в смычок, орган и бубен,Все твердило жалобно и тоненько:Любит, любит, любит. И тебя назвали Афродитой,Сделали твое изображение,И твой памятник, из мрамора отлитый,Вызывает страсть и вдохновение. Стороной проходит время мимо,Ты стоишь и видишь пред собойБайроновский плащ неколебимый,Пушкина с протянутой рукой.

Простой папиросный коробокЛежал на моем столе.И надпись на нем(Два слова всего):«Северный полюс».Но вдруг мне показалось,Что начал он светиться необычайным огнем,Что голубая крышка его ожила,И в глазах стали пятнадцать радуг в ряд,Пятнадцать спектров,А кайма, белая, простая каймаВдруг превратилась в большие холмыХрипящего, сдавленного льда.Я понял — это полярная ночь,Это звенящий арктический лед.Это — поэма моя!

Из кухни чад налезал столбом,Давил на лоб, на глаза…(А мир за окном и дождь за окном,Как мне их осязать!)За дверью ходят взад и вперед,За дверью — толкотня.И примус шипит,И ребенок орет,И кто-то зовет меня.(А мир за окном.)И детство моеПлывет, как забытый сон.И помнится первое ружьеИ первый игрушечный слон.(Но мир, как тетрадь, разграфлен дождем,И кляксы морей выпирают на нем,И детской рукой нарисован домС моим небольшим окном.)Но вот уже вечер уходит прочь…И вздрагивает тишина.Последней каплей падает ночьУ моего окна.Ребенок уже заснул давноПод музыку тишины.И мир улыбается мне в окноБескровным рогом луны. И детство плывет и юность плывет,И вздрагивает тишина.

Ты помнишь дачу и качелиМеж двух высоких тополей,Как мы взлетали, и немели,И, удержавшись еле-еле.Смеялись. А потом сиделиВ уютной комнате твоей.Был час, когда река с луноюЗаводит стройный разговор.Когда раздумывать не стоитИ виснут вишни за забор. Здесь, ни о чем не беспокоясь.Торжествовала старина.Сквозь лес мигнет огнями поезд,Гудок… И снова тишина. — На дачку едешь наудачку,—Друзья смеялись надо мной:Я был влюблен в одну чудачкуИ бредил дачей и луной.Там пахло бабушкой и мамой,Жила приличная семья.И я твердил друзьям упрямо.Что в этом вижу счастье я.Не понимая, что влюбилсяНе в девушку, а в тишину,В цветок, который распустился,Встречая летнюю луну. Здесь, ни о чем не беспокоясь,Любили кушать и читать.А я опаздывал на поездИ оставался ночевать.Я был влюблен в печальный рокотДеревьев, скованных луной,В шум поезда неподалекуИ в девушку, само собой.

Бывает так, что в тишинеПережитое повторится.Сегодня дальний свист синицыО детстве вдруг напомнил мне.И это мама позабылаС забора трусики убрать…Зимует Кунцево опять,И десять лет не проходило. Пережитое повторится…И папа в форточку свистит,Синица помешала бриться,Синица к форточке летит.Кляня друг друга, замерзая,Подобны высохшим кустам,Птиц недоверчивых пугая,Три стихотворца входят к нам. Встречает их отец стихами,Опасной бритвою водя.И строчки возникают сами,И забывают про меня.

Хотел я написать поэму,Казалось: в волны и — плыви…Решать простую теоремуО нищете и о любви.Не вышло. Потому что больюВ зубах навязла нищета,А то, что называл любовью,Была смешная суета.

Мне противно жить не раздеваясь,На гнилой соломе спать.И, замерзшим нищим подавая,Надоевший голод забывать. Коченея, прятаться от ветра,Вспоминать погибших имена,Из дому не получать ответа,Барахло на черный хлеб менять. Дважды в день считать себя умершим,Путать планы, числа и пути,Ликовать, что жил на свете меньшеДвадцати.

Я приехал сюдаИ, не скрою, плююНа твои холода,На старинную Каму твою. Есть глухая тоскаВ белоснежных поляхДо озноба в виске,До тумана в глазах. Как я быстро привыкО друзьях забывать,—Спросят нас, кто погиб,И начнешь бормотать. Удилами исхлестаны губы,Опрокинуты дни на дыбы.Тех, кого мы любили,— на убыль!Тех, кого схоронили,— забыть! Самовар, словно маленький карлик,Задыхался, мычал и укачивал.Мы с тобой этот вечер укралиУ голодных степей азиатчины.