Стихи Николая Асеева

Вот и кончается лето,яростно рдеют цветы,меньше становится света,ближе приход темноты. Но — темноте неподвластны,солнца впитавши лучи,—будем по-прежнему ясны,искренни и горячи!

Глаза насмешливыесужая,сидишь и смотришь,совсем чужая,совсем чужая,совсем другая,мне не родная,не дорогая;с иною жизнью,с другой,иноюсудьбойи песнейза спиною;чужие фразы,чужие взоры,чужие днии разговоры;чужие губы,чужие плечисроднить и сблизитьнельзя и нечем;чужие вспышкивнезапной спеси,чужие в сердцеобрывки песен.Сиди ж и слушай,глаза сужая,совсем далёкая,совсем чужая,совсем иная,совсем другая,мне не родная,не дорогая.

Тобой очам не надивиться,когда, закатами увит,на богатырской рукавицеты — кровью вычервленный щит! И эти царственные грани,подъемля древний голос свой,ведут мой дух в былые брани,в разгул утехи громовой. И мнится: к плачущему сынусклонясь, лукавый Калитапоет грядущую былинунеоборимого щита. И мнится: шумною ратьюпоем и цедим вино;и все — крестовые братья,и все — стоим за одно. Но вдруг — в разгаре пирушки,в ответ на далекий рев —протяжно завоют пушкис зеленых твоих валов. И пурпур башни оближет,ты встанешь — странно светла:в тот миг мне горло пронижетзамолкнувшая стрела.

Рука тяжелая, прохладная,Легла доверчиво на эту,Как кисть большая, виноградная,Захолодевшая к рассвету.Я знаю всю тебя по пальчикам,По прядке, где пробора грядка,И сколько в жизни было мальчиков,И как с теперешним не сладко.И часто за тебя мне боязно,Что кто-нибудь еще и кроме,Такую тонкую у пояса,Тебя возьмет и переломит,И ты пойдешь свой пыл раздаривать.И станут гаснуть окна дома,И станет повторенье старогоТебе до ужаса знакомо…И ты пойдешь свой пыл растрачивать…Пока ж с весной не распрощаешься,Давай, всерьез, по-настоящему,Поговорим с тобой про счастье.

Слушай, Анни,твое дыханье,трепет рук,и изгибы губ,и волос твоихколыханьея, как давний сон,берегу.Эти лица,и те,и те,-имхоть сто,хоть тысячу лет скости,-не сравнять с твоимв простоте,в прямотеи в суровой детскости.Можноастрой в глазах пестреться,можноветром в росе свистеть,но в какихчеловеческих средствахбыть собойвсегда и везде?!Ты проходишьгоря и беды,как проходит игласквозь ткань…Как выдерживаешьты это?Как слеза у тебяредка?!Не в любовномпылу и тряскея приметилкрепость твою.Я узнал,что ни пыль,ни дрязгик этой кожене пристают.И когдая ломлю твои рукии клонютвоей воли стан,ты кричишь,как кричат во вьюгелебедя,от стаи отстав…

Совет ветвей, совет ветров,совет весенних комиссаровв земное черное нутроударил огненным кресалом. Губами спеклыми поляхлебнули яростной отравы,завив в пружины тополя,закучерявив в кольца травы. И разом ринулась земля,расправив пламенную гриву,грозить, сиять и изумлятьне веривших такому взрыву. И каждый ветреный посылза каждым новым взмахом громалетел, ломал, срывал, косил —что лед зальдил, что скрыла дрема. И каждый падавший ударбыл в эхе взвит неумолканном:то — гор горячая рудапо глоткам хлынула вулканным. И зазмеился шар земнойво тьме миров — зарей прорытой.«Сквозь ночь — со мной,сквозь мир — за мной!» —был крик живой метеорита. И это сталось на земле,и это сделала страна та,в которой древний разум летвзмела гремящая граната. Пускай не слышим, как летим,но если сердце заплясало,-совет весны неотвратим:ударит красное кресало!

Стихи мои из мяты и полыни,полны степной прохлады и теплыни.Полынь горька, а мята горе лечит;игра в тепло и в холод — в чет и нечет. Не человек игру ту выбирает —вселенная сама в нее играет.Мои стихи — они того же рода,как времена круговращенья года.

У подрисованных бровей,у пляской блещущего тела,на маем млеющей траведуша прожить не захотела. Захохотал холодный лес,шатались ветви, выли дубы,когда июньский день долези впился ей, немея, в губы. Когда старейшины молчат,тупых клыков лелея опыт,—не вой ли маленьких волчатснега залегшие растопит? Ногой тяжелой шли века,ушли миры любви и злобы,и вот — в полете мотылькаее узнает поступь кто бы? Все песни желтых ивологхрани, храни ревниво, лог.

Я знаю: все плечи смелоложатся в волны, как в простыни,а ваше лицо из мелагорит и сыплется звездами. Вас море держит в ладони,с горячего сняв песка,и кажется, вот утонетизгиб золотистого виска… Тогда разорвутся губыот злой и холодной ругани,и море пойдет на убыльзадом, как зверь испуганный. И станет коситься глазомв небо, за помощью, к третьему,но брошу лопнувший разумс размаха далёко вслед ему. И буду плевать без страхав лицо им дары и таинстваза то, что твоя рубахаодна на песке останется.

Было солнце сегодня совершенно не гордо,неумытое встало — и как будто впросонках,просидело весь день в головах у города,копошась, словно мать, у него в волосенках Так, что даже какой-то из утешенных граждан,осторожно взобравшись на бесстрастный лазури вал,умирая от смелости, беззаветно и дваждыоб весенний закат свою трубку раскуривал. Но, должно быть, рука его слишком сильно дрожала,слишком горло сжимало и сомненье и страх,и летучая искра мирового пожараизумрудной слезою проплыла в небесах. И, должно быть, на сердце у громадных рабочихбыло слишком пустынно, что сплошной ураган,закружившись воронкой из разорванных бочек,ничего не коснувшись, покачнул берега. А когда в переулке он улегся, усталый,превратившись в весенний молодой ветерок,солнце вышло на площадь, лик закинувши алый,в мир широкий открывши этот малый мирок. И, грозя глазами, повело по лавкам,по базарам грязи пулеметов лепет.Лишь какой-то колокол одичало рявкал,пробираясь к небу сквозь огонь и пепел.

Если опять этот дом — бог,если кастрюля — святоша:снова и снова — о бомбах,свернутых в форме ветошек, Скрученных в крендель и в сайку,взвитых концертной сонатой;нынче — их резвую стайкувидели над Канадой; Завтра они над Мадридомкружат меж каменных кружев,неуловимые видомреют над руганью ружей; После — в Чикаго и в Чили,в душах Россий и Германий…Их наши сны научилирваться у мира в кармане. Слушай, читатель, ты тожес бомбой, подпрыгнувшей рядом,может быть, взорванно ожилвместе с бесшумным разрядом?!

За годом год погоды годаидут, обернувшись красиво ли, худо ли,но дух занимает, увидишь когда, —они пламенеют от собственной удали. Уездами звезд раздались небеса,земные, на млечные волости выселясь,сумели законы глупцам не писать,устроились стройно без пушек и виселиц. И, дружной волною отбросив в веказемные руины, томились которыми,заставили зорко зрачки привыкатьк иным облакам над иными просторами. Взвивайся, песнь о пролетариях,сквозь ночи сумрачных теорий:мир прорывая, пролетали ихискроосколки метеорьи! Разве же это вымысел?Разве же это хитрость? —Каждый, корнями выймясь,мчится, искрясь и вихрясь. С намичто было —снами,рядомчто было —бредом,глоткугложите,годы,градомлетите,груды! Хмурится Меркурийбурей,ярая Уранарана,вихритесь, Венерыэры,рейте, ореолыОриона! Мы это — над мироммарев,мы это — над больюбыли,топорами днейударив,мировую раньрубили! Глядите ж зорче, пролетарии,пускай во тьме полеты — немы:страны единой — Планетариигрядут громовые поэмы!

Стоящие возле,идущие рядомплечомк моему плечу,сносимые этимогромным снарядом,с которым и я лечу!Давайте отметими местность и скоростьсреди ледяных широт,и общую горечь,и общую корысть,и общий порыв вперед.Пора,разложивши по полкам вещи,взглянуть в пролет,за стекло,увидеть,как пенится, свищет и блещетто время,что нас обтекло.Смотрите,как этот крутой отрезокнас выкрутилв высоту!Следите,как ветер —и свеж и резок —от северав тыл задул!Ты, холод,сильней семилетьемшурши нам:поднявшиеся на локтях,сегоднямы вновьогибаем вершину,названье которой —Октябрь!Суровое время!Любимое время!Тебе не страшна вражда.Горой ты встаешьза тех из-за теми,кто новое звал и ждал.Ты помнишь,как страшно,мертво и тупобульвар грохотал листвой?!Ты помнишь,как сумрачно из-за уступанагретый мотался ствол?!Озлобленно-зоркомы брали на мушку —кто не былпо-нашему рад,и ночи не спали,и хлеба осьмушкуценили в алмазный карат.Семь летпровело не одну морщину,немалосломало чувств,и юношупревращало в мужчину,как поросльв ветвистый куст.Семь летне одни подогнуло колениЗа этисемь лет —качнуло Японию,умер Ленин,Марс подходил к Земле.Он вновь поднялся,Октябрем разбитый,копейками дней звеня…(Товарищ критик,не я против быта,а быт —против меня!)Но насОктября приучили были —бои у Никитских ворот,прильнувшик подножкам автомобилей,сквозь бытпродираться вперед.Суровое время!Огромное время!Тебе не страшна вражда.Горой ты встаешьза тех из-за теми,кто выучил твой масштаб.Ты, холод,сильней семилетьемшурши нам:поднявшиеся на локтях,сегоднямы сноваувидим вершину,названье которой —Октябрь!

1 Это имя —как громи как град:Петербург,Петроград,Ленинград!Не царей,не их слуг,не их шлюхв этом городеслушай, мой слух.И не повестьдворцовых убийствна зрачкахнависай и клубись.Не страшны и молчатдля менязавитые копытаконя.И оттуда,где спит равелин,засияв,меня дни увели.Вижу:времени вскрикнувший в лад,светлый городболот и баллад;по торцампрогремевший сапог,закипающийговор эпох;имв упор затеваемый спорс перезвономсеребряных шпори тревожною ранью —людейонемелыху очередей. 2 Товарищи!Свежей морянойподернутширокий залив.Товарищи!Вымпел багряныйтрепещет,сердца опалив.Товарищи!Долгие милитяжелойсоленой водыдавно с нас слизалии смылипоследнего бояследы.Но память —куда ее денешь? —те гордыеночи хранит,как бился тараномЮденичо серыйсуровый гранит.И вспомнив, —тревожно и спорои радостнобиться сердцам,как,борт повернувши,«Аврора»сверкнула зрачкомпо дворцам.И после,как вьюга шутила,снегана висок зачесав,как горлом стуженымПутиловкричало последних часах…Об этомнеласковом годезапомнивна тысячу лет,он,вижу,молчит и уходитв сереющийутренний свет.Товарищи!Крепче за локти.О нем еще память —свежа.Глядите,как двинулся к Охте;смотрите,чтоб он не сбежал,единственныйгород Союза,чей векначинался с него,соча свои слезысквозь шлюзы,сцепившимосты над Невой. 3 Он на дали сквозные —мастак,он построенна ровных местах.Но забыти никем не воспетзаревойи вечерний проспект.Он оставлентой ночью в полонкорабельныхзеленых колонн.Он оставленнавеки тайкомпробавлятьсясолдатским пайком.Но не спится емупо утрампод давящей ладоньюПетра.И Лодейною улицейв докпролетаеттревожный гудок.И когдаприбывает Нева,он бормочетглухие слова.Он снимается с места.И вотон шумит,он живет,он плывет.И его уже нету…Лишь гулодичалой водыдоплеснул.Лишь —от центра на островабьется грудьюс гранитом трава. 4 Стой!Ни с места!Будешь сыт!Жить без города нам —стыд.Разведешьмеж островамисновалегкие мосты.Видишь:дым хвостами задран,скручен прядьюна виске.То —балтийская эскадрапо твоейдымит тоске.Военморы!Полный ход.Глубже,глубже,глубжелот.Вы ведьгороду большому —мощь,защитаи оплот.По морям,морям,морям,нынче здесь,а завтра там!Ты имстаршим братом будешь,всемвосставшим городам!Кораблей военныхконтур,расстилая низко дым,вновь скользитпо горизонту.Ленинград!Следи за ними.Обновив и веки имя,стань навечномолодым!

Дочистапол натереть и выместь,пыль со столаубрать и смахнуть,сдуть со стиховпостороннюю примесь,и —к раскрытому настежь окну.Руки мои —чтоб были чисты,свежестью —чтоб опахнуло грудь.К сердцуопять подступают числа:наших днейначало и путь.Сумеркикровли домов одели…В память,как в двор ломовик, тарахтя,грузом навьючивдни и недели,вкатываетсяДесятый Октябрь.Тысячи строк,совершая обряд,будут его возносить,славословя.Я жетропу моего Октябрявспомню,себя изловив на слове«искренность»…Трепет летучих искр,искренность —блеск непогасшей планеты.Искренность —это великий риск,но без неепонимания нету.Искренность!Помоги моемусердцужар загорнуть и выскресть,чтоб в моемнеуклюжем умупесня вздышала,томясь и искрясь.Искренность!Помоги мне пропеть,вспомнивши,радостно рассмеяться,как человекуна дикой тропевстретилось сердце,стучащеемассы.Был ябезликий интеллигент,молча гордящийсямелочью званья,ждущий —от общих забот вдалеке —общей заботыпобедное знамя.Не уменьшасьв темноте норы,много такихживут по мансардам,думая:ветром иной порылик вдохновенный ихтворчески задран.Меряя землюна свой аршин,кудри и мысливзбивая все выше,так и живутдо первых морщин,первых припадков,первых одышек.Глянут, —а думоблыселую гладьнегде приткнутьодинокому с детства.Финиш!..А метилимир удивлятьлибо геройством,либо злодейством…Так жил и я…Ожидал, пламенел,падал, метался,да так бы и прожил,если быне забродили во мнесвежего времениновые дрожжи.Я не знал,что крепче и ценней:тишь предгрозьяили взмывы вала, —сераясолдатская шинельвыучилаи образовала.Мы неслись,как в бурю корабли, —только тронь,и врассыпную хлынем.Мы неслись,как в осень журавли, —не было концалетучим клиньям.Мы листвойосыпали страну,дробью ливнеймы ее размыли.Надвое —на новь и старину —мы ее ковригойразломили.И тогда-то понял янавек —и на сердцесразу стало тише:не одинна свете человек, —миллионыв ладидут и дышат.И не страшностало мне грозы,нет,не мрак вокруг меня,не звери,лишь бы,прянув на грозы призыв,шагс ее движеньем соразмерить.Не беги вперед,не отставай, —здесь временразгадка и решенье, —в ряд с другими,в лад по мостовойтрудным,длинным,медленным движеньем.Вот иду,и мускулы легки,в сторону не отойду,не сяду.Так идии медленно влекинаш суровый,наш Октябрь Десятый.Стройтесь, зданья!Высьтесь, города!Так идибесчисленным веленьеми движенья силупередайвыросшим на сменупоколеньям.Брось окно,войди по грудь в толпу,ей дано теперьдругое имя,не жестикулируй,не толкуй, —крепкий шаг свойвыровняй с другими.Стань прямее,прощеи храбрей,встань лицомк твоей эпохи лицам,чтобы тысячамиОктябрейс тысячнымирадостямислиться!

За то,что наша силабыла,как жизнь, простой,что наша песнькосиламолчаньеи застой.За то,что дань клубилав наспомыслы — мечтой,нас молодостьлюбила.За что,за что,за что?О серо-розоватыйрассветный час,навек,навек сосватайс весною нас,навек,навек сосватай,соединис березоюи мятойстальные дни!Чтосвежестью первичноймы шли,обнесены,чтоне было привычнойнам мерыи цены.За крепостьи за смелостьв тревожные года,за то,что громко пелосьвсегда,всегда,всегда!За то,что мы,от робкихпути поотрезав,ловилив дальних сопкахнапевы партизан..За то,что мы не крылись,меняя имена,когда,плыла у крылец —война,война,война!За то,что революцийнам слышеншаг густой,что песни нашивьютсянадкрасною звездой.За то,что жизнь трубиланастигнутоймечтой,нас молодостьлюбила.За что,за что,за что?О серо-розоватыйвечерний час,навек,навек сосватайс весною нас,навек,навек сосватай,соединисо свежестьюнесмятойстальные дни!

Смотри, как туго стянут стан,смотри, как перекошен рот,вразлет советский Дагестанкрутые пропасти берет! Смотри, как остры плечи гор,как бурка свесилась с плеча,он вьет коня во весь опор,его полет разгоряча. Не чинодрал, не Синодал,к скале прижавшись злой порой,он хуже демонов видал,когда в горах гулял Шкуро. Но он узнал свою весну,когда — казалось — кончен свет,и вдруг, как свет зари,блеснул ему во мгле аулсовет. Скрипенье арб, рев буйволиц —летящим эхом далеков любую пропасть провались,наследье каменных веков. А ты — на легкого коня,копыта не задев скалой,чтоб воздух пел, в ушах звеня,лети — с откинутой полой. Бока в рубцы! Скорей, скорей —в облет вперед ушедших стран.С зари к заре! С зари к заре!Вперед, советский Дагестан!

Слушай же, молодость, как было дело,с чего начинали твои старики,как выступали бодро и смелов бой с белой гвардией большевики. Сегодня мне хочется вспомнить о тех,кто в памяти сердца заветно хранится,чьи неповторимые голос и смех —как жизнью отмеченная страница… Однажды, домой возвращаясь к рассветумимо кремлевских каменных стрел,быстро идущего Ленина встретил, —но вслед обернуться ему не посмел. Он шел одиночным ночным прохожим,быть может — воздухом подышать;меня восторг пронизал до дрожи,я так боялся ему помешать. Я б хотел для грядущих, не только для нынешних,изучающих рост государства ребят,воссоздать звонкий голос Марии Ильиничныи пристальный Надежды Константиновны взгляд… Я встречался с Калининым в кабинете «Известий»;он спорил с нами о значенье стихов,и нам хотелось побыть с ним вместехоть до вторых петухов… Простые, большие, сердечные люди,кто был всех цитатчиков строгих умней,кто предвосхитил в тогдашние будниулыбки сегодняшних, праздничных дней!

Летят недели кувырком,и дни порожняком.Встречаемся по сумеркамукрадкой да тайком.Встречаемся — не ссоримся,расстанемся — не ждёмпо дальним нашим горницам,под сереньким дождём.Не видимся по месяцам:ни дружбы, ни родни.Столетия поместятсяв пустые эти дни.А встретимся — всё сызнова:с чего опять начать?Скорее, дождик, сбрызгивайпустых ночей печаль.Всё тихонько да простенько:влеченье двух половда разговоры родственников,высмеивающих зло.Как звери когти стачиваюто сучьев пустяки, —последних сил остачеюскребу тебе стихи.В пустой денёк холодненький,заёжившись свежо,ты, может, скажешь: «Родненький», —оставшись мне чужой.И это странно веселои страшно хорошо —касаться только песнеютвоих плечей и щёк.И ты мне сердце выстелиодним словцом простым,чтоб билось только издалина складках злых простынь;чтоб день, как в винограднике.был полон и тяжёл;чтоб ты была мне навекидалекой и чужой!

Такой мороз!Берёт за нос,Дерёт до слёз!Такой мороз трескучий,Пристал,Пристал, прискучил.Такой мороз!Такой мороз!Укроешь нос –К бровям прирос.Такой мороз!Здоровый,Идёт – хруститДорогой.

Каждый раз,как мы смотрели на воду,небо призывало:убежим!И тянулов дальнюю Канаду,за незнаемыерубежи.Мы хранилив нашем честном детствеоблик смутныйвольных Аризон,и качался —головой индейца,весь в павлиньих перьях —горизонт.Вот и мыповырослии сталидля детейстраны иной,призывающейиз дали,синей,романтической страной.Каждый раз,как взглянут они на водуна своёмтуманном берегу —не мечты,а явственную правду,видеть правду —к нам они бегут.Дорогие ледии милорды,я хотел спросить васвот о чём:«Так же лиуверенны и твердываши чувства,разуми зрачок?Каждый раз,как вы глядите на воду,так же ль вы упорны,как они?Преграждённый путьк олеонафтутак же львас безудержно манит?Если ж нет, —то не грозите сталью:для детейстраны иноймы теперьза синей дальюсталиромантической страной».

Революция — это ревы улиц,это топот толп, прочтенный вслух.Только в революцию можно стать под пули,грудью их отвеяв, словно пух. Революция — это души настежь!Сердце сбило всех обид замки,и в пустые ребра, как очей ни застишь,небо набивает синевы комки. Революция! Кто сказал, что труд встал?Что сегодня найден трудный путь?Революция — именем беспутства —спины повелела разогнуть. Революция — это праздник праздных,тем, кто не у дел был — даль привет:только в революцию за дело казни,за безделье ж казней нет! Революция! Это сразу радость,это без отказу — все зараз!В темном переулке — это завтра — крадусь,а сегодня солнца — тысяч глаз. В темном переулке я тебя забуду —петля ли у шеи, сталь ли у виска,революция! Но сегодня всюду,всю до переулка тебя искать. [1918] Из сборника «Бомба» (Владивосток, весна 1921).

Еще на закате мерцали…Но вот — почернело до ужаса,и все в небесном Версалегорит, трепещет и кружится. Как будто бы вечер дугоюсвободу к зениту взвез:с неба — одна за другоюслезают тысячи звезд! И как над горящею Франциейглухое лицо Марата, —среди лихорадящих в трансе луна —онемевший оратор. И мир, окунувшись в мятеж,свежеет щекой умытенькой;потухшие звезды — и тепослов прислали на митинги. Услышьте сплетенный в шар шумшагов без числа и сметы:то идут походным маршемк земле — на помощь — планеты. Еще молчит тишина,но ввысь — мечты и желания,и вот провозглашенаВеликая Океания. А где-то, как жар валюты,на самой глухой из орбит,солнце кровавым Малютойотрекшееся скорбит! 1917 Из сборника «Бомба» (Владивосток, весна 1921).

Не за силу, не за качествозолотых твоих волоссердце враз однажды начистоот других оторвалось. Я тебя запомнил докрепка,ту, что много лет назадбез упрека и без окриказагляделась мне в глаза. Я люблю тебя, ту самую,—все нежней и все тесней,—что, назвавшись мне Оксаною,шла ветрами по весне. Ту, что шла со мной и мучилась,шла и радовалась днямв те года, как вьюга вьючилагруз снегов на плечи нам. В том краю, где сизой заметьюпесня с губ летит, скользя,где нельзя любить без памятии запеть о том нельзя. Где весна, схватившись за ворот,от тоски такой устав,хочет в землю лечь у явора,у ракитова куста. Нет, не сила и не качествомолодых твоих волос,ты — всему была заказчица,что в строке отозвалось.

Мы пили песни, ели зории мясо будущих времен. А вы —с ненужной хитростью во взоресплошные темные Семеновы. Пусть краб — летописец поэм,пусть ветер — вишневый и вешний.«А я его смачно поем,пурпурные выломав клешни!» Привязанные к колесувлачащихся дней и событий,чем бить вас больней по лицу,привыкших ко всякой обиде? О, если бы ветер Венеции,в сплошной превратившийся вихрь,сорвав человечий венец их,унес бы и головы их! О, если б немая кета(не так же народ этот нем ли?)с лотков, превратившись в кита,плечом покачнула бы землю! Окончатся праздные дни…И там, где титаны и хаос,смеясь, ради дальней родни,прощу и помилую я вас. Привязанных же к колесу,прильнувших к легенде о Хаме,-чем бить вас больней по лицу,как только не злыми стихами?!