Стихи Маргариты Алигер

Я помню сырую комнату с огромной дымящей печью,Где на одну стипендию мы жили с тобой вдвоём.Пустую и темноватую, обжитую, человечью,С любительской фотографией на старом столе твоём. Беззубые наши вилки, погнутые наши ложки.На крашеном подоконнике от чайника круглый след.Я даже припоминаю вкус холодной картошкиИ давнишних рыбьих консервов противный томатный цвет. Я помню тебя тогдашнего, родные твои привычки.Как ты меня окликаешь, глаза приоткрыв едва.Как ты грызёшь папиросы, как ты ломаешь спички,Как говоришь глуховато ласковые слова. И свет той бессонной ночи, томящий и мутноватый.В портфель запихавши вещи, я тихо ушла поутру.Первую гололедицу посыпал песок красноватый,И замерзали слёзы на ледяном ветру. Одно только я забыла:За что я тебя любила.

Один мой друг женился в тридцать летна девушке восемнадцатилетней.Пошли осуды, пересуды, сплетни:и что он в ней нашёл, и ничего в ней нет.На взгляд чужой, придирчивый и строгий,она и впрямь была нехороша,какой-то длиннорукий, длинноногийутёнок гадкий, робкая душа.Что он, мой друг, в ней для себя открыл,за что её среди других заметил,никто не знал.Но он её любил.Нет таинства таинственней на свете.Зачем? За что? Поди определи.Людской удел в любви неодинаков.Тут что-то от цветения земли,от роста трав, от созреванья злаков.Иной росток, пожалуй бы, зачах,когда б не дождик и не солнце в небе,но вот он крепнет в солнечных лучахтакой ему счастливый выпал жребий!Той девушке пришлось бы, верно, житьтусклее, холоднее, неприметней,когда б её не вздумал полюбитьхороший человек тридцатилетний.Он что-то в ней такое разглядел,чего она б сама не разглядела.Он на неё восторженно глядел,она ему в награду хорошела.Он доверял ей все свои дела,он всем своим достатком с ней делился.Она ему ребёнка родила,и он ей в ноги низко поклонился.Но ей порой казалось: это сон.Не может быть! Она гораздо хуже.Она его не стоит… Почему жеслучилось так?Но вмешивался он.Ему хватало силы и ума,любви и сердца и на этот случай.Он верил ей,и вот она самаповерила в себя и стала лучше.Он был на страже всюду и везде,его любовь стояла с нею рядом,в рабочий полдень, в счастье и в бедеон помогал ей восхищённым взглядом.Она высоко голову неслапод этим взглядом…Жизнь вперёд бежала…И девушка, как деревце, росла,окоренялась, крепла и мужала.И словно в благодарность за покой,за то, что не солгал и не обидел,она и стала к зрелости такой,какой её он в юности увидел.Дремавшая глубоко красотавдруг развернулась пышно и богато,и всем на свете вдруг открылась та,которую он угадал когда-то…И снова удивились все вокруг:Что с ней случилось? Почему? Откуда?Какое чудо!Но молчал мой друг.Упрямый труд и воля, что за чудо!Он так хотел.Не веря чудесам,уверенно, решительно и властносвою любовь он выпестовал сами оказалось, что она прекрасна.

Отклонились мы маленько.Путь-дороги не видать.Деревенька Лутовенька, —до войны рукой подать. Высоки леса Валдая,по колено крепкий снег.Нас хозяйка молодаяприютила на ночлег. Занялась своей работой,самовар внесла большой,с напускною неохотойи с открытою душой. Вот её обитель в мире.Дом и прибран и обжит.— Сколько деток-то? — Четыре.— А хозяин где? — Убит. Молвила и замолчала,и, не опуская глаз,колыбельку покачала,села прямо против нас. Говорила ясность взгляда,проникавшего до дна:этой — жалости не надо,эта — справится одна. Гордо голову носила,плавно двигалась онаи ни разу не спросила,скоро ль кончится война. Неохоча к пустословью,не роняя лишних фраз,видно, всей душой, всей кровью,знала это лучше нас. Знала тем спокойным знаньем,что навек хранит народ:вслед за горем и страданьемоблегчение придёт. Чтобы не было иначе,кровью плачено большой.Потому она не плачет,устоявшая душой. Потому она не хочетпасть под натиском беды.Мы легли, она хлопочет, —звон посуды, плеск воды. Вот и вымыта посуда.Гасит лампочку она.А рукой подать отсюдапродолжается война. Пусть же будет трижды святознамя гнева твоего,женщина, жена солдата,мать народа моего.

В мире, где живёт глухой художник,дождик не шумит, не лает пёс.Полон мир внезапностей тревожных,неожиданных немых угроз. А вокруг слепого пианистав яркий полдень не цветут цветы:мир звучит встревоженно и чистоиз незримой плотной пустоты. Лишь во сне глухому вдруг приснитсяшум дождя и звонкий лай собак.А слепому – летняя криница,полдень, одуванчик или мак. …Всё мне снится, снится сила духа,Странный и раскованный талант.Кто же я, художник ли без слухаИли же незрячий музыкант?

Ты хочешь написать в поэмеисторию своей души,в которой отразится время,как в чистой капле… Что ж, пиши! Ты хочешь маленьким рассказом,кусочком сердца своего,как будто острым, умным глазом,взглянуть вокруг… Пиши его! Пиши скорей, не медля, слышишь,весь мир, весь путь, весь опыт свой.Пойми, ведь то, что ты напишешь,не может написать другой. Но в упоенье иль в обидене спутай краски и черты.Ведь то, что в мире ты увидел,как ты, увидел только ты. Пиши скорей, пиши, не мешкай,не разрешая никомусказать с недоброю усмешкой:«Не напечатают… К чему?!» Согласьем нытиков не радуйи с ними вместе не спешиза этой липовой оградойскрываться… Прежде напиши. А если ты поверишь этимлукавым трезвым голосам,тебя никто на белом светене упрекнёт, но ты-то сам?! Но ты-то сам, в своей дороге,в сосредоточенной тиши,закон твой честный, суд твой строгий…Вот то-то и оно. Пиши! Да, будет горько, будет худодо лютой муки, до седин.Да, будет страшно: ведь покудаты пишешь, ты совсем один. Но если ты своё допишешь,вздохнёшь и дух переведёшь,ты столько добрых слов услышишьи столько жарких рук пожмёшь. Пиши, исполненный отваги,мужай, как юноша в бою,доверь чернилам и бумагеединственную жизнь твою. Без колебания! Пусть судят.Ты слов на ветер не бросал.Жил, думал, верил… Будь что будет!Ты сделал всё — ты написал!

Подживает рана ножевая.Поболит нет-нет, а все не так.Подживает, подавая знак:— Подымайся!Время!Ты — живая!Обращаюсь к ране ножевой,в долготу моих ночей и дней:— Что мне делать на земле, живой?А она в ответ:— Тебе видней.

И все-таки настаиваю я,и все-таки настаивает разум:виновна ли змея в том, что она змея,иль дикобраз, рожденный дикобразом?Или верблюд двугорбый, наконец?Иль некий монстр в государстве неком?Но виноват подлец, что он — подлец.Он все-таки родился человеком!

Я вижу в окно человека,который идет не спешапо склону двадцатого века,сухую листву вороша. Куда он несет свою душу,ее нескудеющий свет?Но я его путь не нарушу.Я молча гляжу ему вслед. Но я не вспугну его криком.Пускай он пройдет навсегда,великий, в покое великом.Мне только понять бы — куда?

Несчетный счет минувших днейнеужто не оплачен?…Мы были во сто крат беднейи во сто крат богаче.Мы были молоды, горды,взыскательны и строги.И не было такой беды,чтоб нас свернуть с дороги.И не было такой войны,чтоб мы не победили.И нет теперь такой вины,чтоб нам не предъявили.Уж раз мы выжили. Ну, что ж!Судите, виноваты!Все наше: истина и ложь,победы и утраты,и стыд, и горечь, и почет,и мрак, и свет из мрака.…Вся жизнь моя — мой вечный счет,с лихвой, без скидок и без льгот,на круг,— назад и наперед,—оплачен и оплакан.

Прошу тебя, хоть снись почаще мне.Так весело становится во сне,так славно, словно не было и нетнагроможденных друг на друга лет,нагроможденных друг на друга бед,с которых нам открылись рубежиземли и неба, истины и лжи,и круча, над которой на дыбы,как кони, взвились наши две судьбы,и ты, не оглянувшись на меня,не осадил рванувшего коня.

Милые трагедии Шекспира!Хроники английских королей!Звон доспехов, ликованье пира,мрак, и солнце, и разгул страстей.Спорят благородство и коварство,вероломство, мудрость и расчет.И злодей захватывает царство.И герой в сражение идет. Эти окровавленные руки,кубки с ядом, ржавые мечи,это человеческие муки,крик души и жалоба в ночи.Заклинанья и тоска о чуде,спор с судьбой и беспощадный рок.это только люди, только люди,их существования урок. Неужели и мои тревоги,груз ошибок и душевных мукмогут обратиться в монологи,обрести высокий вечный звук?Неужели и моя забота,взлеты и падения в путимогут люто взволновать кого-то,чью-то душу потрясти?То, что смутной музыкой звучало,издали слышнее и видней.Может, наши участи — началодля грядущих хроник наших дней. Солона вода, и хлеб твой горек,труден путь твой в толщу прошлых лет,нашего величия историк,нашего страдания поэт.Только б ты не допустил ошибки,полуправды или лжи,не смешал с гримасами улыбкии с действительностью миражи. Человек, живой своей судьбоюты ему сегодня помоги,не лукавь и будь самим собою,не обманывайся и не лги.Не тверди без толку:ах как просто!Ах какая тишь да гладь!А уж если ты такого роста,что тебе далеко не видать,не мешай в событьях разобратьсясильным душам, пламенным сердцам. Есть многое на свете, друг Горацио,что и не снилось вашим мудрецам.

Я все плачу — я все плачу —плачу за каждый шаг.Но вдруг — бывает!— я хочупожить денек за так.И жизнь навстречу мне идет,подарки дарит мне,но исподволь подводит счет,чтоб через месяц, через годспросить с меня вдвойне…

За какие такие грехине оставшихся в памяти днейвсе трудней мне даются стихи,что ни старше душа, то трудней.И становится мне все теснейна коротком отрезке строки.Мысль работает ей вопреки,а расстаться немыслимо с ней.Отдаю ей все больше труда.От обиды старею над ней.Все не то, не к тому, не туда,приблизительней, глуше, бледней.Я себе в утешенье не лгу,задыхаясь в упреке глухом.Больше знаю и больше могу,чем сказать удается стихом.Что случилось? Кого мне спросить?Строй любимых моих и друзейпоредел… Все трудней полюбить.Что ни старше душа, то трудней.Не сдавайся, не смей, не забудь,как ты был и силен и богат.Продолжай несговорчивый путьоткровений, открытий, утрат.И не сдай у последних вершин,где на стыке событий и летчеловек остается одини садится за прозу поэт.

Люди мне ошибок не прощают.Что же, я учусь держать ответ.Легкой жизни мне не обещаюттелеграммы утренних газет. Щедрые на праздные приветы,дни горят, как бабочки в огне.Никакие добрые приметылегкой жизни не пророчат мне. Что могу я знать о легкой жизни?Разве только из чужих стихов. Но уж коль гулять, так, хоть на тризне,я люблю до третьих петухов. Но летит и светится пороша,светят огоньки издалека;но, судьбы моей большая ноша,все же ты, как перышко, легка. Пусть я старше, пусть все гуще проседь,если я посетую — прости,-пусть ты все весомее, но сброситьмне тебя труднее, чем нести.

Светлые, прозрачные глазатвердости остывшего металла…Не о вас ли много лет назад,смолоду, я думала, мечтала?Поздно мне пришлось вас повстречать,да и посветили вы мне скупо…Что же, мне об этом закричать?Зарыдать?Не стоит.Поздно.Глупо.

Осень только взялась за работу,только вынула кисть и резец,положила кой-где позолоту,кое-где уронила багрец,и замешкалась, будто решая,приниматься ей этак иль так?То отчается, краски мешая,и в смущенье отступит на шаг…То зайдется от злости и в клочьявсе порвет беспощадной рукой…И внезапно, мучительной ночью,обретет величавый покой.И тогда уж, собрав воединовсе усилья, раздумья, пути,нарисует такую картину,что не сможем мы глаз отвести.И притихнем, смущаясь невольно:что тут сделать и что тут оказать?…А она нее собой недовольна:мол, не то получилось опять.И сама уничтожит все это,ветром сдует, дождями зальет,чтоб отмаяться зиму и летои сначала начать через год.

Что за ночь на свете, что за ночь!Тихо как… Сейчас случится чудо.Я услышу голос твой: «Мне худо!Приходи… Ты можешь мне помочь».

Стихи должны поэту снитьсяпо сотне памятных примет.Как пешеходу в зной — криница,глухому — утренняя птица,слепому — утренний рассвет. Но ты прослыть поэтом вправе,когда при свете дня и впрямьповерит мир, как явной яви,во сне явившимся стихам.

Когда гуляют молния и гром,когда гроза захлестывает дом,в тепле постельном, в смутном полуснеодно и то же глухо снится мне.Как будто я лежу на дне морском,затянутая илом и песком,-и никаких движений и дорог,и никаких решений и тревог,и никаких ни помыслов, ни дум,и надо мной многопудовый шум,и надо мной великая вода…И, боже мой, как хочется тогдав мир вечных битв, волнений и труда,в сороковые милые года!

Поезда Окружной дорогираскричались, как петухи.Встав на цыпочки на пороге,входит утро в мои стихи, прямо в душу мою, и будитвечно тлеющий огонекожидания: что-то будет!-день огромен, вечер далек. Утро. В солнечных бликах, в громе,полный песен и слов любви,день, как целая жизнь, огромен,задыхайся, спеши, живи! Утро — первый листок в тетрадив золотые твои года.Не поставить бы кляксы за день.Утром кажется: никогда! Утро — первая встреча в школе,первый день сентября, первый класс.Быть отличниками в нашей воле,твердо верит каждый из нас. Стало быть, мы повинны самив кляксах, в двойках, в тысяче бед,за которые вечераминеизбежно держать ответ.

А наши судьбы, помыслы и слава,мечты, надежды, радость и беда —сейчас еще расплавленная лава,текущая в грядущие года. Ничто не затеряется, не сгинет,и эта лава, наших судеб сплав,от дуновенья времени остынет,прекраснейшие формы отыскав. Возникнут многозвучные поэмы,томов бессмертных непреклонный ряд.В них даже те из нас, что нынче немы,взволнованно дыша, заговорят. За глубину их, зрелость, безупречностьих в собственность охотно примет вечностьсокровищ мира бережная мать —и классикой велит именовать. Но рядом с ними будет жить векамитот первый мастер, что в избытке силживую лаву голыми рукамибрал, обжигаясь, и лепил.

Слезу из глаз, как искру из кремня,хорошим словом высечь — что за диво!Не в этом дело. Слово — не огниво,и не слезой людское сердце живо.Совсем не это мучает меня. Встать на рассвете, на пороге дня,сказать вперед шагающим:«Счастливо!»Отдать им песню, полную порыва,хранящую, как верная броня,от слов, звучащих праздно и фальшиво.Спросить с людей не искры, а огня.

…И впервые мы проснулись рядомсмутным утром будничного дня.Синим-синим, тихим-тихим взглядомты глядел безмолвно на меня. Есть минута счастья и печали,и черты меж них не провести…Именно об этом мы молчалипервым утром страдного пути…

Будний день похож на воскресенье.На душе ни тягот, ни обид.За окном смятение весеннее,розовый исаакиевский гранит. Теплый дождик… Спутанная пряжас Ладоги плывущих облаков…Оползает краска камуфляжас крутолобых вечных куполов. Ветром сдуем, дождиками смоемчерные твои, война, следы.Далеко от глаз досужих скроемзнаки несмываемой беды. Чтоб осталось время только славой,утренним лучом над головой,красотой, осанкой величавой,розовым гранитом над Невой.

Мне жалко радостей ребячьих,которых больше в мире нет,-одесских бубликов горячих,дешевых маковых конфет. Того волшебного напитка,что ударял внезапно в нос.Того целебного избытканедоумений, сил и слез. Мне жалко первых вдохновений,идущих штормом на причал,необратимости мгновений,неповторимости начал. Я буду жить, светло жалеясвой каждый миг, свой каждый путь.Но если бы явилась феяи предложила все вернуть… За сполох чистый, сполох раннийдалеких радостей моихя не отдам очарованийтуманной памяти о них.