Стихи Беллы Ахмадулиной

Переделкино снег заметал.Средь белейшей метели не мы лиговорили, да губы немыецеловали мороз, как металл? Не к добру в этой зимней ночиполюбились мы пушкинским бесам.Не достичь этим медленным бегствомни крыльца, ни поленьев в печи. Возносилось к созвездьям и льдам,ничего еще не означало,но так нежно, так скорбно звучало:мы погибнем, погибнем, Эльдар. Опаляя железную нить,вдруг сверкнула вдали электричка,и оттаяла в сердце привычка:жить на свете, о, только бы жить.

О зритель, ты бывал в Тбилиси?Там в пору наших холодовцветут растения в теплицепроспектов, улиц и садов. Там ты найдешь друзей надежных.Пусть дружба их тебя хранит.Там жил да был один Художник,который всех благодаритза благосклонное внимание…

Зеленый луг — всему начало,он — всех, кто есть, и все ж — ничей.И, музыку обозначая,растет цветок-виолончель. Смотрите, глаз не отрывая!Трамвай — по лугу? Вздор какой!Наверно, слышит звон трамваяХудожник, спящий в мастерской? Все это — не на самом деле.У сновидений свой закон.Но по проспекту РуставелиВам этот человек знаком. Зачем он здесь — для нас загадка.Мы разгадаем этот кадр.Нет музыки без музыкантаи, значит, это — музыкант. Пусть он не видит в этом смысла.Он странен и чудаковат.Он так Художнику приснилсяи в этом он не виноват. Художник то стоит, то ходит,коль он не хочет рисовать,а музыкант играть не хочет,я перестану рифмовать. Но в чем же смысл, и выход где же?Не верьте! Это пустяки.Рука поэтов пишет реже,чем их душа творит стихи. Порой искусство-это доблестьдо времени не взять смычкаиль ждать, пока созреет образ,сокрытый в глубине зрачка.

Художник смотрит в даль пространства.А истина — близка, проста.Ее лицо вовек прекрасно.В ней — весть любви, в ней — суть холста. Взгляните, сколько красок дивныхтаит в себе обычный день.Вершат свой вечный поединокХудожник и его модель. Их завершенный холст рассудит,мне этот труд не по плечу.Играет этот, тот рисует,Вы смотрите, а я — молчу. Зачем часы? Затем, наверно,что даже в забытья своеммы все во времени живеми слышим: к нам взывает время. Любой — его должник и должендолг времени отдать трудом,и наше назначенье в том,и ты рисуй, рисуй, художник Уже струна от натяженьяустала. Музыкант, играй!Прилежный маленький трамвай,трудись, не прерывай движенья! Расчетом суетного жестане вникнуть в тайну красоты.Неисчислимо совершенство.Художник, опрометчив ты. Ты зря моим речам не внемлешь.Взгляни на Девушку. Она —твое прозрение, и в ней лишьгармония воплощена. Постигло истину простуютех древних зодчих мастерство.Ну, что же, чем сложней раздумье,тем проще вывод из него. Вот наш знакомый. Он, во-первых, —садовник, во-вторых, влюблен,и, значит, в-третьих, он — соперниктого, кому приснился он. Не знает он, что это — Муза.Художник ждет ее давно.В нерасторжимость их союзанам всем вмешаться не дано. Как бескорыстная копилка,вбирает сон событья дня.Но в шутке этого конфликтаВы разберетесь без меня. И без меня героям теснона этом маленьком лугу.Вам не наскучил автор текста?Вот он умолк — и ни гу-гу.

Дождь в лицо и ключицы,и над мачтами гром.Ты со мной приключился,словно шторм с кораблем. То ли будет, другое…Я и знать не хочу —разобьюсь ли о горе,или в счастье влечу. Мне и страшно, и весело,как тому кораблю… Не жалею, что встретила.Не боюсь, что люблю.

Из глубины моих невзгодмолюсь о милом человеке.Пусть будет счастлив в этот год,и в следующий, и вовеки. Я, не сумевшая постичьпростого таинства удачи,беду к нему не допуститьстараюсь так или иначе. И не на радость же себе,загородив его плечами,ему и всей его семьежелаю миновать печали. Пусть будет счастлив и богат.Под бременем наград высокихпусть подымает свой бокалво здравие гостей веселых, не ведая, как наугадя билась головою оземь,молясь о нем — средь неудач,мне отведенных в эту осень.

О, мой застенчивый герой,ты ловко избежал позора.Как долго я играла роль,не опираясь на партнера! К проклятой помощи твоейя не прибегнула ни разу.Среди кулис, среди тенейты спасся, незаметный глазу. Но в этом сраме и бредуя шла пред публикой жестокой —все на беду, все на виду,все в этой роли одинокой. О, как ты гоготал, партер!Ты не прощал мне очевидностьбесстыжую моих потерь,моей улыбки безобидность. И жадно шли твои стаданапиться из моей печали.Одна, одна — среди стыдастою с упавшими плечами. Но опрометчивой толпегерой действительный не виден.Герой, как боязно тебе!Не бойся, я тебя не выдам. Вся наша роль — моя лишь роль.Я проиграла в ней жестоко.Вся наша боль — моя лишь боль.Но сколько боли. Сколько. Сколько.

Жилось мне весело и шибко.Ты шел в заснеженном плаще,и вдруг зеленый ветер шиправздымал косынку на плече.А был ты мне ни друг, ни недруг.Но вот бревно. Под ним река.В реке, в ее ноябрьских недрах,займется пламенем рука. «А глубоко?» — «Попробуй смеряй! —Смеюсь, зубами лист беруИ говорю: — Ты парень смелый,Пройдись по этому бревну». Ого — тревоги выраженьев твоей руке. Дрожит рука.Ресниц густое ворошеньенад замиранием зрачка. А я иду (сначала боком),-о, поскорей бы, поскорей!-над темным холодом, над бойкимозябшим ходом пескарей, А ты проходишь по перрону,закрыв лицо воротником,и тлеющую папиросув снегу кончаешь каблуком.

Я думала, что ты мой враг,что ты беда моя тяжелая,а вышло так: ты просто враль,и вся игра твоя — дешевая. На площади Манежнаябросал монету в снег.Загадывал монетой,люблю я или нет. И шарфом ноги мне обматывалтам, в Александровском саду,и руки грел, а все обманывал,всё думал, что и я солгу. Кружилось надо мной вранье,похожее на воронье. Но вот в последний раз прощаешься.В глазах ни сине, ни черно.О, проживешь, не опечалишься,а мне и вовсе ничего. Но как же всё напрасно,но как же всё нелепо!Тебе идти направо.Мне идти налево.

Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,стекающий с горы лавиной многоцветья.Начнёмте же игру, любезный друг, ау!Останемся в саду минувшего столетья. Ау, любезный друг, вот правила игры:не спрашивать зачем и поманить рукоюв глубокий нежный сад, стекающий с горы,упущенный горой, воспринятый Окою. Попробуем следить за поведеньем двухкисейных рукавов, за блеском медальона,сокрывшего в себе… ау, любезный друг!..сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно. Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,забыть грядущий век для сущего событья.Ау, любезный друг! Идёте ли?- Иду.-Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья. А это что за гость?- Да это юный внукАрсеньевой.- Какой?- Столыпиной.- Ну, что же,храни его Господь. Ау, любезный друг!Далекий свет иль звук — чирк холодом по коже. Ау, любезный друг! Предчувствие бедыпреувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.И, как ни отступай в столетья и сады,душа не сыщет в них забвенья и блаженства.

Объятье — вот занятье и досуг.В семь дней иссякла маленькая вечность.Изгиб дороги — и разъятье рук.Какая глушь вокруг, какая млечность.Здесь поворот — но здесь не разглядетьОт Паршина к Тарусе поворота.Стоит в глазах и простоит весь деньВсе-белизны сплошная поволока. Даль — в белых нетях, близь — не глубока,Она — белка, а не зрачка виденье.Что за Окою — тайна, и Ока —Лишь знание о ней иль заблужденье. Вплотную к зренью поднесен простор,Нет, привнесен, нет втиснут вглубь, под веки,И там стеснен, как непомерный сон,Смелее яви преуспевший в цвете. Вход в этот цвет лишь ощупи отверст.Не рыщу я сокрытого порога.Какого рода белое окрест,Если оно белее, чем природа? В открытье — грех заглядывать уму,Пусть ум поможет продвигаться телуИ встречный стопор взору моемуЗовет, как все его зовут: метелью. Сужает круг всё сущее кругом.Белеют вместе цельность и подробность.Во впадине под ангельским крыломВот так бело и так темно, должно быть. Там упасают выпуклость челаОт разноцветья и непостоянства.У грешного чела и ремеслаНет сводника лютее, чем пространство. Оно — влюбленный соглядатай мой.Вот мучит белизною самодельной,Но и прощает этой белизнойВину моей отлучки семидневной. Уж если ты себя творишь само,Скажи: в чём смысл? в чём тайное веленье?Таруса где? где Паршино-село?Но, скрытное, молчит стихотворенье.

Я, человек, уехавший из Грузии,боготворящий свой родимый край,колена преклонив, просить берусь я:дай, боже, мне уменья, силы дай-такое написать стихотворенье,чтобы оно, над скалами звеня,спасло бы не от смерти —от забвеньяна родине возлюбленнойменя!  

Я школу Гнесиных люблю,пока влечет меня прогулкапо снегу, от угла к углу,вдоль Скатертного переулка. Дорожка — скатертью, богаткрахмал порфироносной прачки.Моих две тени по бокам-две хилых пристяжных в упряжке. Я школу Гнесиных люблюза песнь, за превышенье прозы,за желтый цвет, что ноябрюпредъявлен, словно гроздь мимозы. Когда смеркается досугза толщей желтой штукатурки,что делает согбенный звуквнутри захлопнутой шкатулки? Сподвижник музыки ушел —где музыка? Душа погасладля сна, но сон творим душой,и музыка не есть огласка. Не потревожена смычкоми не доказана нимало,что делает тайком, молчкомее материя немая? В тигриных мышцах тишиныона растет прыжком подспудным,и сны ее совершенысокрытым от людей поступком. Я школу Гнесиных люблюв ночи, но более при свете,скользя по утреннему льду,ловить еду в худые сети. Влеку суму житья-бытья —иному подлежа влеченью,возвышенно бредет дитяс огромною виолончелью. И в две слезы, словно в бинокль,с недоуменьем обнаружу,что безбоязненный бемольпорхнул в губительную стужу. Чтобы душа была чиста,и надобно доверье к храму,где чьи-то детские уставовеки распевают гамму, и крошка-музыкант таков,что, бодрствуя в наш час дремотный,один вдоль улиц и вековвсегда бредет он с папкой нотной. Я школу Гнесиных люблю,когда бела ее оградаи сладкозвучную ладьюколышут волны снегопада. Люблю ее, когда веснавелит, чтоб вылезли летуньии в даль открытого окнадоверчиво глядят певуньи. Зачем я около стою?Мы слух на слух не обменяем:мой — обращен во глубь мою,к сторонним звукам невменяем. Прислушаюсь — лишь боль и резь,а кажется — легко, легко ведь…Сначала — музыка. Но речьвольна о музыке глаголить.

Я тебя увенчаю короной,я тебе жемчугов надарю.Захочу я — и славой короткой,громкой славой тебя наделю. А когда ты затихнешь в восторге,я сама засмеюсь, удивлюсь.Для тебя я взошла на востоке,для тебя я на запад склонюсь.  

Вот я стою — ни женщина, ни девочка,и ветер меня гладит по плечам.Я — маленькая, маленькая веточка.Садовник, утоли мою печаль. Садовник, заслони меня от ветра:мои он разоряет лепестки.Что сделаю я — маленькая ветка?Ведь у меня ни слова, ни руки. О, подойди, скажи: не солгала ты,ты — маленькая веточка, прости.А ветер — он буян и соглядатай,и ты меня от ветра защити.  

Я столько раз была мертваиль думала, что умираю,что я безгрешный лист мараю,когда пишу на нем слова. Меня терзали жизнь, нужда,страх поутру, что все сначала.Но Грузия меня всегдазвала к себе и выручала. До чудных слез любви в зрачкахи по причине неизвестной,о, как, когда б вы знали, — какменя любил тот край прелестный. Тифлис, не знаю, невдомек —каким родителем суровымя брошена на твой порогподкидышем большеголовым? Тифлис, ты мне не объясняли я ни разу не спросила:за что дарами осыпали мне же говорил «спасибо»? Какую жизнь ни сотворюиз дней грядущих, из тумана, —чтоб отслужить любовь твою,все будет тщетно или мало…  

Небо синее,нет у неба пределаздесь, близко,и там, далеко.Появилось облачкои поредело.Небутайну хранить нелегко. Я прикрою веки,прикрою веки,чтобы мир едва голубел н серел.Слечу яна твои синие ветки,на твои синие веткислечу, сирень! Я буду петь твоим мелким цветочкам,о, буду петь,буду только петь-твоим прожилкам,крапинкам, точкам,потому что не смогу утерпеть. Я буду петь голосисто и тонко.Как мне хочется петь, сирень!Никому так не хочется!Может быть, тольконебу хочется так же синеть. О облака!Я догнать их надеюсь.Я за ними следуювсегда и сейчас.Но куда я денусь?О, никуда не денусь,сирень,от твоих сиреневых глаз. О, зачем мне скрывать эту тайну?Навеки,навсегдаодного хочу.Я слечу на твои синие ветки,на твои синие ветки слечу.

Я сам не знаю, что со мной творится:другой красы душа не понимает,и холм чужбины в зрении двоится,и Грузию мою напоминает. Ее свеча восходит солнцем малымсредь звезд и лун, при ветреной погоде.Есть похвала тому, что изумляет:о, как это на Грузию похоже. Природе только слово соразмерно.Смотрю, от обожания немеюи все, что в этом мире несравненно,я сравниваю с Грузией моею.  

Я книгочей, я в темень книг глядел,я звездочет, я созерцал пространство,невежда, я не ведал — где пределлюбви, что беспредельна и прекрасна. Есть край бескрайним лепетам молитв,и мера есть безмерным лептам плача.Как я молился! Сколько слез пролил!Избыток муки — вот моя удача. Я ранен был, и мертв, и снова жил,и, в бесконечной грусти мирозданья,грущу о том, что мало послужилоплошности чрезмерного страданья.  

Я попросил подать вина и пил.Был холоден не в меру мой напиток.В пустынном зале я делил мой пирсо сквозняком и запахом опилок. Несмелый локоть горестной зимыиз тьмы, снаружи лег на подоконник.Из сумрачных берлог, из мглы земли,наверно, многих, но не знаю, скольких, рев паровозов вышел и звучал.Не ведаю, что делалось со мною,но мне казалось — плач их означалто, что моею было тишиною. Входили люди, супа, папироссебе просили, поступали простои упрощали разнобой сиротствдо одного и общего сиротства. Они молчали, к помыслам своимподняв многозначительные лица,как будто что-то, ведомое им,намеревалось грянуть и случиться. Их тайна для меня была темна.Я не спешил расспрашивать об этом.Желанием моим или винабыло — увидеть снег перед рассветом. Снег начинался около крыльца,и двор был неестественно опрятен,словно постель умершего жильца,где новый штрих уже невероятен. Свою печаль я укротил вином,но в трезвых небесах неукрощенныхзвучала встреча наших двух именпредсмертным звоном двух клинков скрещенных.  

Я знаю, все будет: архивы, таблицы…Жила-была Белла… потом умерла…И впрямь я жила! Я летела в Тбилиси,где Гия и Шура встречали меня. О, длилось бы вечно, что прежде бывало:с небес упадал солнцепек проливной,и не было в городе этом подвала,где Гия и Шура не пили со мной. Как свечи, мерцают родимые лица.Я плачу, и влажен мой хлеб от вина.Нас нет, но в крутых закоулках Тифлисамы встретимся: Гия, и Шура, и я. Счастливица, знаю, что люди другиев другие помянут меня времена.Спасибо! — Да тщетно: как Шура и Гия,никто никогда не полюбит меня.

О, уезжай! Играй, играйв отъезд. Он нас не разлучает.Ты — это я. И где же грань,что нас с тобою различает?Я сам разлуку затевал,но в ней я ничего не понял.Я никогда не забывалтебя. И о тебе не помнил.Мне кажется игрой смешноймое с тобою расставанье.Ты — это я. Меж мной и мнойне существует расстоянья.О глупенькая! Рви цветы,спи сладко иль вставай с постели.Ты думаешь, что это тыидешь проспектом Руставели?А это — я. Мои глазаты опускаешь, поднимаешь,моих знакомых голосаты слушаешь и понимаешь…И лишь одно страшит меняи угрожает непрестанно:ты — это я. Ты — это я!А если бы меня не стало?  

Я думаю: как я была глупа,когда стыдилась собственного лба —зачем он так от гения свободен?Сегодня, став взрослее и трезвей,хочу обедать посреди друзей.Лишь их привет мне сладок и угоден.Мне снится сон: я мучаюсь и мчусь,лицейскою возвышенностью чувствпылает мозг в честь праздника простого.Друзья мои, что так добры ко мне,должны собраться в маленьком кафена площади Восстанья в полшестого.Я прихожу и вижу: собрались.Благословляя красоту их лиц,плач нежности стоит в моей гортани.Как встарь, моя кружится голова.Как встарь, звучат прекрасные словаи пенье очарованной гитары.Я просыпаюсь и спешу в кафе,я оставляю шапку в рукаве,не ведая сомнения пустого.Я твердо помню мой недавний сони стол прошу накрыть на пять персонна площади Восстанья в полшестого.Я долго жду и вижу жизнь людей,которую прибоем площадейвыносит вдруг на мой пустынный остров.Так мне пришлось присвоить новость встречачужие тайны и чужую речь,борьбу локтей неведомых и острых.Вошел убийца в сером пиджаке.Убитый им сидел невдалеке.Я наблюдала странность их общенья.Промолвил первый:— Вот моя рука,но все ж не пейте столько коньяка —И встал второй и попросил прощенья.Я у того, кто встал, спросила:— Выоднажды не сносили головы,неужто с вами что-нибудь случится? —Он мне сказал:— Я узник прежних уз.Дитя мое, я, как тогда, боюсь, —не я ему, он мне ночами снится. Я поняла: я быть одна боюсь.Друзья .мои, прекрасен наш союз!О, смилуйтесь, хоть вы не обещали.Совсем одна, словно Мальмгрен во льду,заточена, словно мигрень во лбу.Друзья мои, я требую пощады! И все ж, пока слагать стихи смогу,я вот как вам солгу иль не солгу:они пришли, не ожидая зова,сказали мне: — Спешат твои часы. —И были наши помыслы чистына площади Восстанья в полшестого.

Я завидую ей — молодойи худой, как рабы на галере:горячей, чем рабыни в гареме,возжигала зрачок золотой и глядела, как вместе горелидве зари по-над невской водой.Это имя, каким назвалась,потому что сама захотела, —нарушенье черты и пределаи востока незваная власть,так — на северный край чистотелавдруг — персидской сирени напасть. Но ее и мое именабыли схожи основой кромешной-лишь однажды взглянула с усмешкой-как метелью лицо обмела.Что же было мне делать — посмевшейзваться так, как назвали меня? Я завидую ей — молодойдо печали, но до упаданьяголовою в ладонь, до страданьяя завидую ей же — седойв час, когда не прервали свиданьядве зари по-над невской водой. Да, как колокол, грузной, седой,с вещим слухом, окликнутым зовом:то ли голосом чьим-то, то ль звоном,излученным звездой и звездой,с этим неописуемым зобом,полным песни, уже неземной. Я завидую ей — меж корней,нищей пленнице рая иль ада.О, когда б я была так богата,что мне прелесть оставшихся дней?Но я знаю, какая расплатаза судьбу быть не мною, а ей.  

Я вас люблю, красавицы столетий,за ваш небрежный выпорх из дверей,за право жить, вдыхая жизнь соцветийи на плечи накинув смерть зверей. Как будто мало ямба и хореяушло на ваши души и тела,на каторге чужой любви старея,о, сколько я стихов перевела! Капризы ваши, шеи, губы, щеки,смесь чудную коварства и проказ —я все воспела, мы теперь в расчете,последний раз благословляю вас! Кто знал меня, тот знает, кто нимало.не знал — поверит, что я жизнь мою,всю напролет, навытяжку стоялапред женщиной, да и теперь стою. Не время ли присесть, заплакать, с местане двинуться? Невмочь мне, говорю,быть тем, что есть, и вожаком семейства,вобравшего зверье и детвору. Довольно мне чудовищем бесполымтому быть братом, этому — сестрой,то враждовать, то нежничать с глаголом,пред тем как стать травою и сосной. Машинки, взятой в ателье проката,подстрочников и прочего трудая не хочу! Я делаюсь богата,неграмотна, пригожа и горда. Я выбираю, поступясь талантом,стать оборотнем с розовым зонтом,с кисейным бантом и под ручку с франтом,а что есть ямб — знать не хочу о том. Лукавь, мой франт, опутывай, не мешкай!Неведомо простой душе твоей,какой повадкой и какой усмешкойвладею я — я друг моих друзей. Красавицы, ах, это все неправда!Я знаю вас — вы верите словам.Неужто я покину вас на франта?Он и в подруги не годится вам. Люблю, когда, ступая, как летая,проноситесь, смеясь и лепеча.Суть женственности вечно золотаяи для меня — священная свеча. Обзавестись бы вашими правами,чтоб стать, как вы, и в этом преуспеть!Но кто, как я, сумеет встать пред вами?Но кто, как я, посмеет вас воспеть?