Стихи Владимира Корнилова

Лицом похожий на Тото,Тото — славянской лепки.Зимой распахнуто пальтоИ голова без кепки.ТакимСредь полночи возник,И я его окликнул.Чего он стоит —Знал из книг,Поскольку верил книгам.Писатель кто?Писатель — друг,По гроб тебе товарищ.И ты немало терпишь мук,Когда его теряешь,Когда он вдруг,Себя смирив,Отыщет путь полегче…А этот —Смел был и правдивОт книги и до встречи.В чем суть?Не в том —Мол, сядь, пиши,А в том,Чтоб с дальних улицВсе душиОто всей душиК тебе тянулись.Их должно ждать.Спасать,СнабжатьИ добротой и мощью.А после —Можно и писать,Писать —Оно попроще.

Вика, как тебе в Париже?Вечный «с тросточкой пижон»,Все равно родней и ближеТы мне всех за рубежом. Вика, Виктор мой Платоныч,Изведясь, изматерясь,Я ловлю тебя за полночь.Да и то не всякий раз. Голос твой, в заглушку встроясь,Лезет из тартарары…Вика, Вика, честь и совестьПослелагерной поры. Не сажали, но грозили,Но хватали за бока…Эх, история России,Сумасбродная река. И тебя, сама не рада,Протащила не за грошОт окопов СталинградаАж куда не разберешь…

Ты любил свой город КиевДо тверезых слез,А потом его покинул,Не хотел — пришлось. Не одно промчалось летоВ спешке, в маяте,И все время был ты где-то,А теперь — нигде… Стройный, ладный и поджарый,Еле седоват,Не болезненный, не старыйИ за шестьдесят. Забулдыга и усатик,На закате дняТы не выйдешь на КрещатикПовстречать меня.

Хоть здесь у вас, не скрою,Явная благодать,Я подошел к надгробью:Надо потолковать. Мертвому не погудкаХоть барабан, хоть стих…Вот и скажу, как будтоВы и сейчас в живых. Здесь вам теперь не место!Нынче нельзя нам врозь,Врозь, когда наконец-тоСтронулось, началось! Время пошло хорошее,Да нелегко идет.Горько, что отгороженыВы от его тягот. Вы, кто был ярок давеча,Здесь позарез нужны,А не на старом кладбищеРядом с прахом жены. Время идет погожее,Тяжко ползет из мглы…Жалко, что вы не дожили,С ходу бы подмогли.

Хотелось бы мне на Ваганьково.Там юность шумела моя…Но ежели места вакантногоНе будет, то всюду земля… Запри меня в ящик из дерева,Найми грузовое таксиИ вывези, выгрузи где-нибудь,Названья села не спроси. Пусть буду я там без надгробия,Как житель чужого угла,Чтоб ярость былая, недобраяКолючей травой проросла. Везде истлевать одинаково.Давай поскорей зарывай……А все ж веселее Ваганьково,Там тренькает рядом трамвай.

В этом веке я не помру.Так ли, этак — упрямо, тупоДотащусь, но зато емуСвоего не подсуну трупа. Двадцать первый — насквозь чужой,С крематорием чем-то схожий…Не приемля его душой,Подарю ему кости с кожей. От недоли хоть волком вой,Только все-таки жить охота.Потому доползти позвольДо две тыщи первого года. Мне бессмертье не по плечу,Потому и шепчу с надсадом:— Пожалей меня — не хочу,Не могу помирать в двадцатом. Выдай крови и выдай сил,Долголетия выдай, донор!..Все равно я все упустил,Все равно молодым не помер.

Незадолго до пасхи,Перед самой страстной,Безо всякой опаскиМы ругали застой. Мудрецы и невеждыЛиковали спростаВоскрешенью надежды,А отнюдь не Христа. Нам казалось: работаСкоро нашу странуВынесет из болотаПрямо на быстрину! …А уже мирный атом,Не дождавшись утра,Шел с доставкою на домВдоль притока Днепра. …От беды в отдаленьи,Не смиряя восторг,Мы забыли о лени,Матери катастроф. Лень, щадя наше тело,Нежное, словно воск,Разнесла до пределаВместо мускулов — мозг. Лень превысила меру,Прервала с жизнью связьИ в последнюю эруПерекинула нас. …Хоть немногого стою,Промолчать не рискну:Как же дальше — к застоюИли прямо к Христу? Но в киот и лампадуВерить я не могу,Хоть готов на лопату,На кайло и соху. Только жаль, много мукиОт зари дотемнаПримут слабые руки,Убоявшись ума. И тогда не до выгод,Привилегий и льгот…Но покуда есть выход,Что не в норы ведет, Есть проход сквозь опасностьИ спасенье в аду,Я надеюсь на гласность,На нее на одну.

Стали истины ложны —Что же делать старью?Я последний безбожникИ на этом стою. Если челюсти стисну,Сбить меня не пустяк:Черный хмель атеизмаИ в крови, и в костях. Чести-совести радиДумал жить, не греша —Всё равно с благодатьюРазминулась душа. Но стиха ни в какуюНе сменю на псаломИ свое докукуюНа пределе земном. …От основ непреложныхОтошли времена.Я последний безбожник,Не жалейте меня.

Не имея облика —Только габарит,Над страною облакоСтранное парит. Им по небу родиныС розою ветровМало еще пройденоСёл и городов. Над Россией облако,Прежних порезвей,Не боится окрикаНикаких властей. Прет куда понравитсяВдоль озер и рощ,Соблюдая равенство.Льет на землю дождь. Не урежет порции.Всем — один заказ,Чем уж чем, а стронциемНе обделит нас. Будет вволю, в досытиВоя и тоски…Дай все это, Господи,Встретить по-людски.

Не владею белым стихомДля себя, для своей работы.Белый стих пополам с грехомИстребляю на переводы. Белый стих меня не беретНи в балладах, ни даже в песнях,Не познал я его высот,Не гулял в его тайных безднах. Помню, в молодости с тоской,Ошалелый и оробелый,Я глядел, как наставник мойКилометры гнал пены белой. Этих тысяч двенадцать строк,А быть может, еще поболе,Я без рифмы жевать не мог,Как жевать не могу без соли. …Рифма, ты ерунда, пустяк,Ты из малостей — микромалость,Но стиха без тебя никак,Хоть зубри, не запоминалось. Рифма, ты и соблазн, и сглаз,Ты соблазном и сглазом сразуОтравляешь лирикой нас,И несем ее, как заразу. Рифма, нет на тебе креста,Ты придумана сатаною,Но и жизнь без тебя пуста,Хоть намучаешься с тобою.

Медленно, но упрямоВремя словарь казнит.Прежнее слово — «дама»,Что у тебя за вид? Вроде бы не сегодняВышло ты на покойИ ни на что не годно,Даже в роман плохой. «Дамы и кавалеры!» —Сказано не про нас.Фразе такой нет веры,Жизнь все же — не танцкласс. Странно звучало б: «Дамы,Дамы и господа!»Тут от любви и драмыНе отыскать следа. Все это отзвучало,Сникло в живой стране,И никакой печалиНету по старине. Даму достала старость,И недалек закат.Вот она и осталасьТолько в колоде карт.

Сосны загораживают свет,И темнеет в восемь…Впрочем, у меня претензий нетНи к одной из сосен. В сумерках деревьев красотаДаже величава,Хоть открыта мне не высота,А ее начало. Солнца я не вижу, не узрюДаже неба просинь.И хоть лето по календарю,В комнатенке осень. Ничего, пришпорю явь и сны,Вылезу из мрака…Только как забыть, что из сосныСделана бумага? И растут во мне восторг и стыд,Назревает сшибка,И, как дятел молодой, стучитСтарая машинка.

Времена напористыСвыше всякой нормы.…Ожидаю поездаУ лесной платформы. Времена напористы,Но отнюдь не скверны…Ожидаю поезда,Утишаю нервы. Было всяких вывертовБольше, чем донельзя…Ноги в джинсах вытертыхВытянул на рельсы. Были силы вынестиБед чередованье,Так что в неподвижностиЕсть очарованье. Дел — вагон с тележкою,Что ж не беспокоюсь?Отчего блаженствую,Ожидая поезд, И в начале августаТаю от соблазнаКрикнуть вроде Фауста:«Стой, ведь ты прекрасно!»? Шевельнуться боязно —Поврежу вдруг лесу…Ожидаю поезда,Нужен до зарезу.

Люблю железную дорогуВсей памятью и всей душой —И ту, что далеко-далёко,И ту, что тут, при окружной. Мне запах мил угля и дымаИ гари ветровой глоток,Они никак непобедимы,Хоть перешли давно на ток. Подросток, говорят, несносныйДерзил и убежать грозил,Но товарняк четырехосныйЕго от немцев вывозил. И я остался благодарнымВсем рельсам, всем вокзалам сплошь.И ежели теперь с товарнымПо чистоте купейный схож И все, кто ездит, воем плачут,И разрывает поезда,—Железную дорогу, значит,За прошлое люблю тогда.

Словно промылиВремя дожди:Речи прямыеНынче в чести. Все без намекуИ не в подтекст,А, слава богу,Так вот, как есть. ПустопорожьеВсе выжгло в нас.Все-таки, все жеВырвали шанс. Если работа,Если судьба —Не от кого-то,А от себя, Сил и талантуХватит поспеть.…А на попятный —Гибель и смерть.

Адмиралтейская иглаСтихам знакома исстари,А мне близка, а мне мила,Которая у Выставки. Вокруг — панельные домаИ реже — знать кирпичная,А надо всем она одна,Такая непривычная. Когда темно, когда светло,Когда в тумане слепо,И днем и ночью, как сверло,Она буравит небо. Я на девятый влез этажИ дверь закрыл наружу,Чтоб вечных не решать задачИ не морочить душу. Какая, господи, тоска,Как холодно и страшно,Что вдруг до чертиков близкаОстанкинская башня. И молча распахну окно,И млею перед нею,Как будто ближе — никогоИ никого — роднее…

В поселке под Москвою,Где дачам нет конца,Заходится от воюСобака подлеца. Ей не угомониться,Не ест она, не спит…Подлец лежит в больнице,Кондратием разбит. Не мелкий бес, а дьявол!В лихие временаКровавый бал он правил,Как полный сатана… Все так… А вот, однако,Не знаю почему,Несчастная собакаТоскует по нему. Какою мерой меритьСудьбу и суть свою?И почему не веритьБезгрешному зверью? И что мы, в общем, значим?Мне черт-те сколько лет —Ни дачи, ни удачи,Собаки даже нет. А вроде жил не праздно,Не знал без строчки дня,И не подлец. А развеЛюбили так меня? …Пес лает до упаду —Хоть кайся, хоть реви,Хоть сочини балладуО странностях любви.

Что такое родина —Город или дом?Много понастроеноВ городе моем. Здесь не встретишь бедногоСтранного слепца —Офицера белого,Красного спеца. Он, понурив голову,У Днепра сидел.Сизый с полуголоду,Горбился, сивел. Выли экскаваторы,Пятилетка шла,Он свое выкладывал,Детство мне круша. …Вот состарюсь. НачистоЗренье изведуИ заместо зрячестиСмелость обрету. Обопрусь на палочку,Покорюсь судьбе,Возле дома лавочкуПриищу себе. Наскребу с три коробаИстины крутой…Племя незнакомое,Посиди со мной. Родина — не родина,А одно жилье,Если захороненоСлово про нее. Но не все потеряно,Если сели днемНа скамье под деревомСлепенький с дитем.

Зря ты в тревоге и в горести,Словно бы вся не со мной…Помни, достанет мне совестиНе отправляться зимой. Почва на той территорииДаже кайлу тяжела,А не могу в крематории:Там как на юге жара. Помни, в тебе столько смелости,Сколько во всех вместе нет,И без какой-нибудь мелочиВеришь ты мне тридцать лет. Я обещал тебе некогда,Что не оставлю одну.Деться от этого некуда,Сделаю, не обману.

Самое тебе открою, самое,Ну такое, что на жизнь одно,Но несказанное-несказанноеУгадала ты давным-давно. Выложу, что затаил на совести,Что сберег от всяких интервью,Ото всех стихов и каждой повести,И тебя опять не удивлю. Без везенья просто делать нечего,А прозрения не светят мне.Как не знаю там насчет отечества,Но пророка нет в своей семье. Нету ни пророка, ни пророчества,Но я снова, как по букварю,Все тобой изученное дочистаПо складам и с чувством повторю.

Степи Киргиз-Кайсацкие,Бунтов седых подруги,Удаль и плеть казацкиеИ крепостные муки Вновь, через два столетияОтражены убогоВ жалких, как междометия,Проповедях пророка… Без языка не выразитьДушу — с того гораздаВсех языкатых вырезать,Словно они — дворянство. Смотрят опять из АзииГорько и обреченноЖелтые очи Разина,Черные — Пугачева.

В спор не надобно кидаться,Без него поймёшь:Родина и государство –Не одно и то ж. Присягнув гербу и флагу,Не затянешь гимнИ в атаку, и на плахуНе пойдёшь с таким. Родина – любовь и память,Проза, стих и песнь…Много мог ещё добавить,Места нету здесь. А ещё – овраг и поле,Роща и река,А ещё – тоска и воля,Воля да тоска. Только больше неохотаЗря словами трясть.Родина – всегда свобода,Государство – власть.

Хорошо бы на бедуТы бы вовсе треснуло.Нынче я в тебе найдуМало интересного. Вон лицо из глубиныТак давно немолодо,Что уже страшней войны,Хоть не ею смолото. Лопни или потускней.Все гляжу и охаю.Ну тебя в качель с твоейПлоскою правдохою. И мне зеркало в ответНехотя, несказочно:— Нет чего, того уж нет,И винить меня за что? Но смотри, старик, смотри,Хоть похож на лешего,И спасибо говори,Что не занавешено.

Тому, кто счастия не ищет,Обиды легче снесть.Но даже у завзятых нищихЕсть гордость, даже честь. Грозит, униженный, в подвалеОн городу всему:«На молодость не подавали.На старость не возьму».

Солнце мажет на фанере иероглифы,На фанерной, на моей стене —«Будьте счастливы» — а, может, «Будьте прокляты!»Начертанья непонятны мне. Солнце — дело тайное и тонкое,С ним не угадаешь, что к чему.Скоро стену обобью вагонкою,Но навряд ли сверх того пойму.