Стихи Виктора Гофмана

Радуйся, милая дочь, в подземном жилище Плутона,В сонме священных богов радость найдет твоя тень.Рано оставила ты стариков на земле бесприютных,Рано покинула ты игры и песни подруг.Очи не смотрят от слез, но в сердце усталом надежда:Скоро пройдем этот путь, скоро увидимся .

Набегает, склоняется, зыблется рожь,Точно волны зыбучей реки.И везде васильки, – не сочтёшь, не сорвёшь.Ослепительно полдень хорош.В небе тучек перистых прозрачная дрожь.Но не в силах дрожать лепестки.А туда побежать, через рожь, до реки –Васильки, васильки, васильки. – «Ты вчера обещала сплести мне венок,Поверяла мне душу свою.А сегодня ты вся, как закрытый цветок.Я смущён. Я опять одинок.Я опять одинок. Вот как тот василёк,Что грустит там, на самом краю –О, пойми же всю нежность и всё, что таю:Эту боль, эту ревность мою». – «Вы мне утром сказали, что будто бы яВ чём-то лживо и странно таюсь,Что прозрачна, обманна вся нежность моя,Как светящихся тучек края.Вы мни утром сказали, что будто бы яБессердечно над вами смеюсь,Что томительней жертв, что мучительней уз –Наш безмолвный и тихий союз». Набегает, склоняется, зыблется рожь,Точно волны зыбучей реки.И везде васильки, – не сочтёшь, не сорвёшь.Ослепительно полдень хорош!В небе тучек перистых прозрачная дрожь.Но не в силах дрожать лепестки.А туда побежать, через рожь, до реки –Васильки, васильки, васильки!

Мы когда-то встречались с тобой,Поджидали друг друга тревожно.И казалось нам: можно…Был эфир голубой. Серебрил наш весенний союз –Смех, как струн перетянутых тонкость –Разбежавшихся бусВосхищённая звонкость. Мы смотрели друг другу в глаза,Далеко, в голубую бездонность.Называлась: влюблённость –Наших грёз бирюза… Но, шипя, подступила зима,Поседела земля, как старуха.И морозилась тьма,И мы кланялись сухо. Но в душе у меня сбереглосьЧто-то близкое ласковой боли, –Точно стоны магнолийМежду девичьих кос… Если можешь позволить, позволь.Мне так больно, и в том неизбежность.Эта тихая боль –Называется: нежность.

На пятачке ещё свободно,и праздным взглядомсмотреть отрадно и дремотнона море рядом.Там солнце медленно садится,и от литфондаволна безвольная искритсядо горизонта.И чайка реет и ныряет,и вечер ясен,и лёгкий ветерок гуляетсреди балясин.И Рюрик шкиперской бородкойтрясёт над палкой,любуясь худенькой и кроткойпровинциалкой.А рядом Миша по аллеямбубнит и бродити, дирижируя хореем,рукою водиттам, где, сливаясь воедино,ликуя, вьютсяцветы сирени и жасминаи в сердце льются.И только где-то за шанхаемтомленье маянедолгим оглашает лаемсторожевая.Ещё не мучит шум досадныйи дым мангальный;и ты глядишь в простор отрадныйна профиль дальний.

Пойду к тому, который слышит,Хотя придавленный в борьбе, —Который так же трудно дышит,Сын города! пойду к тебе! Ты весь какой-то бледнолицый,Учуявший тяжелый груз…тоже быть мечтаешь птицей,И с солнцем празднуешь союз! Но ты уж понял всю победностьОкаменелых этих стен.И оттого в тебе и бледность,И ненасытность перемен. Твои усталые беседы —Бессильно-мертвенный полет.Но в них тревожно светят бредыПредвосхищаемых высот. Ты обессилен и недуженВ превозмоганьях и борьбе.И оттого-то ты мне нужен.Сын города! пойду к тебе!

Прежнее счастье возможно.Ты мне сказала: приду,Холодно мне и тревожно.Нетерпеливо я жду… Сколько же нужно усилийПрежнее счастье вернуть!Мы ведь уж близкими были.Милая, не позабудь. Нет, не измученный страстью,Напоминаю о том.Просто, поверилось в счастье,В счастье быть нам вдвоем. Ходят. Подходят. Проходят.Поздний, мучительный час.Долгие тени наводитНеумирающий газ.

Жить невозможно в тупом постоянствеи комарином жужжаньи забот;всё перемелется в этом пространстве,в мутный затянется водоворот. Не потому ль от тоски монотоннойтянет мятежно ступить за порогдрожи вагонной и доли бездомной,зыбкой свободы сквозной ветерок. Годы минуют; и воля усталачахнуть смиренно средь пыли и книг —здравствуй, пронзительный запах вокзалаи отправленья качнувшийся миг. Позднюю боль одинокого волкапримут в объятья иные края,вновь приютит меня верхняя полка,в поле плывущая келья моя. С домом и миром в высокой разлукев мареве воспоминаний и грёз —всё растворить в нарастающем стукевдаль уносящих куда-то колёс.

Ведь не зря предупреждали,это тягостный транзит,от толкучки на вокзалетрупным запахом сквозит. От газетного киоскаблудным зудом и тоской,от высокого подростказоркой хваткой воровской. Догрызай своё печеньена заёрзанной скамье,впредь — до пункта назначеньялишь качанье в заключеньепо железной колее. Где ложатся в такт качаньясожаленья, забытьёи в стакане ложки чайнойдребезжащее нытьё. Где прошлись по перелескамзубы острые пурги,где за жухлой занавескойне видать уже ни зги.

Помню жар прокуренных собраний,полуночных споров хрипоту;эшелон в редеющем тумане,тюфяки тифозные в поту. Опиумный ветер Семиречья,пыльных юрт пологие горбы,гибнущее племя человечьев вязкой лаве классовой борьбы. И когда, уже не зная страха,с каждым шагом обращаясь в лёд,крестный путь — от шахты до барака —доходяга тупо добредёт, — сунуть ноги в рукава бушлатаи, свернувшись, надышать тепло,провалиться сердцем без возвратав те края, что время унесло, в скачки девятнадцатого года,смех казашки и плывущий зной…Отпылав в скитаньях и походах,всё пребудет вечной мерзлотой.

Искрилась звонками советская школа,и строили козни враги;задорно и чисто звала радиолав зелёное море тайги. Ты помнишь, как песню в дороге качало,солдат на гитаре играл;как радостно сердце над миром стучало,когда миновали Урал. Как всё промелькнуло!.. Сменила разрухавсеобщий задор и размах;под мелким дождём ковыляет старухав облезлый районный продмаг. В грязи непролазной качаются доски,натянут платок до бровей,и ветер твои продувает обноскии свищет над жизнью твоей. И скоро устало и неотвратимопоследние смолкнут шаги…Бесстрастное море тебя поглотило,зелёное море тайги.

Как живётся, крошечка?Видно, нелегко.«Курочка, картошечка,водочка, пивко…» Постоит, уноситсяпоезд в темноту,и разноголосицасмолкнет на посту. До иного скорогохмурого в ночи,дяди, у которогокончились харчи. Юркие, усталыестайки матерейвьются за составами,кличут у дверей. «Курочка, картошечка,водочка, пивко…»Подожди немножечко.Станет всем легко.

Был тихий вечер, вечер бала,Был летний бал меж темных лип,Там, где река образовалаСвой самый выпуклый изгиб, Где наклонившиеся ивыК ней тесно подступили вплоть,Где показалось нам — красивоТак много флагов приколоть. Был тихий вальс, был вальс певучий,И много лиц, и много встреч.Округло-нежны были тучи,Как очертанья женских плеч. Река казалась изваяньемИль отражением небес,Едва живым воспоминаньемЕго ликующих чудес. Был алый блеск на склонах тучи,Переходящий в золотой,Был вальс, призывный и певучий,Светло овеянный мечтой. Был тихий вальс меж лип старинныхИ много встреч и много лиц.И близость чьих-то длинных, длинных,Красиво загнутых ресниц.

Ты помнишь наши встречи летомМеж лепестков, меж лепестков?Где трепетал, пронизан светом,Кудряволиственный покров? Ты помнишь, раздвигая травы,Мы опускались у куста?И были взоры так лукавы,И так застенчивы уста. К стволу развесистого дубаЗатылком приклонялась ты,И жадно я впивался в губы —Две влажно-алые черты. Я обвивал руками шеюИ локти клал тебе на грудь.И называл тебя моею,И всю тебя хотел втянуть… Дрожали лепестки смущенноВ волнах вечернего огня…Зеленоглазая мадонна,Еще ты помнишь ли меня.

Мы будем близки. Я в том уверен.Я этой грёзой так дорожу.Восторг предчувствий – о, он безмерен.Я суеверен. Я весь дрожу. Мимозой строгой она родилась,Безгласна к просьбам и ко всему.И вдруг так чудно перемениласьИ приоткрылась мне одному. Она мимоза. Она прекрасна.Мне жаль вас, птицы! И вас, лучи!Вы ей не нужны. Мольбы – напрасны.О, ветер страстный, о, замолчи. Я лишь счастливый! Я в том уверен.Я этой грёзой так дорожу.Восторг предчувствий – о, он безмерен.Я суеверен. Я весь дрожу.

Иду меж линий испещренныхТенями солнечных лучей.Гляжу на мрак дерев склоненныхИ убегающий ручей. Вот, клен ветвистый занавесилРучья ленивую волну, —Сегодня я лучисто весел,Опять воспринявший весну! Притихли скромные цветочки,И даль туманная тиха…Я рву зеленые листочки,Я полн движений и греха. Мой голос и шаги несносныПрироде, погруженной в лень…А мне милы и лес, и сосны,И этот мир, и этот день!

Я часто счастья ждал, усталый от ненастья.Молитвам ропотным внимала тишина.И вот мне кажется, вся беспредельность счастья,Как в солнце все лучи, — в тебе заключена. Ты точно светлый сон, сияющий и вешний,Что душу озарил и шепчет ей: поверь.Ты с самых первых встреч казалась мне нездешней,Но то, что счастье — ты, я понял лишь теперь. Мечтою ласковой задумчиво взволнован,Я образ твой храню в мельканье всех минут.И я люблю тебя. И я к тебе прикован.Так, как я жду тебя, так только счастья ждут. Я знаю, — вся лазурь, вся беспредельность счастья,Вся солнечность лучей, — в тебе заключена.Поверив, тихо жду, усталый от ненастья.Молитвам радостным внимает тишина.

Душа, живи как все в природе,Люби неведомую цель.Смотри, на синем небосводеОпять зацарствовал апрель. Всё опьянилось тонким хмелем –И свет, и воздух, и глаза.Всё дышит радостным апрелем,Во всё проникла бирюза. Всё верит: чудо совершится,Воскреснет жизнь – и в этом цель.Мир лучезарно возродится, –Ведь снова царствует апрель. Лишь ты одна во всей вселенной,Весну сознаньем заглуша,Не можешь быть светло-блаженной,Порабощённая душа. О, будь как все, вернись к природе,Сознаний бремя удали,Прильни к лучам на небосводеИ к вешним трепетом земли. И чудо жизни совершится –Воскреснешь ты – и в этом цель.Мир лучезарно озарится, –Ведь снова царствует апрель.

Так долго мечталось о жизни стоящей,и вот под конец ничего не сбылось…Из прежней воли свежо и ноющедохнуло озоном твоих волос. Измучась в песках переходами пешими,когда уже, кажется, жар согнул,как вдруг — за барханами осточертевшимизовёт, рокочет знакомый гул. И — словно птица взмахнула крыльями —в песке увязая — вот-вот, сейчас —на холм взобравшись в последнем усилии —на синюю радость не хватит глаз.

Лежу. Забылся. Засыпаю.Ты надо мной сидишь, любя.Я не гляжу, но вижу, знаю –Ты здесь, я чувствую тебя. Я повернусь – и разговорыМы, улыбаясь, поведём,И наши слившиеся взорыБлеснут ласкающим огнём. И ты, ко мне прижавшись нежно,Моих волос густую прядьИ шаловливо, и небрежно,И тихо будешь разбирать. И сев ко мне на ложе друга,С лучистой нежностью очей,Ты будешь петь мне песни юга,Напевы родины своей. И, утомлённо-полусонный,Следить я буду без концаВолненье груди округлённой,Томленье смуглого лица.

Мне не хочется больше идти.Не взманит меня ласковость грёз.Каменисто–неверны пути.Неприступен и страшен утёс. Я устал. Я упал. Я увязВ обжигающем мягком песке.Хорошо в вечереющий часОто всех вдалеке, на реке. О, владычица дремлющих мест,Чья сквозящая грудь над волной,Изо всех чаровниц и невест,Я останусь с тобою одной. Я останусь навеки с тобой.Я зароюсь в шуршащий камыш.Полюблю серебристый покой,Озарённо-затонную тишь. Ты давно уже нравишься мне,И к тебе б мне хотелось прильнутьКак волна приникает в волне,Прожигая жемчужную грудь… Тихо всё на ночном берегу.Шелестит, заплетаясь, камыш.Что-то ласково ты говоришьИ томишь. Я идти не могу.

Стол деревянный под навесом,речивых тостов череда,и между пиршеством и лесомспешит прозрачная вода.На блюде лобио зелёный,левей — близнец его — шпинат,и ачмы пухлой пыл слоёный,и проперчённый маринад.Душистой коркой загрубелииндейки сочные бока,к ним грациозный сацибелидобавит запах чеснока.Сыр золотистый в хачапуричуть вяжет зубы и язык;с налипшей гарью — на шампуреслегка обугленный шашлык.…Всё реже тосты поднимали,всё чаще пили без затей;в тарелках — тина из ткемали,засохшая среди костей.Гортанная воркует фраза,но всё бессвязней разговор;однообразный голос саза,и склоны меркнущие гор.

Когда порой томлюсь прибоямиМоей тоски.Жалею я, зачем с тобою мыНе мотыльки? Была б ты вся воздушно-белая,Как вздохи грёз,Летала б вкрадчиво-несмелая,Средь жарких роз. Летать с тобой так соблазнительноСреди цветов.О, как нежна, как упоительнаЖизнь мотыльков!

Я хочу, чтоб прошедшее было забыто.За собой я огни потушу.И о том, что погибло, о том, что изжито,Я тебя никогда не спрошу. Наше счастье больное. В нем грустная сладость.Наше счастие надо беречь.Для чего же тревожить непрочную радостьТак давно ожидаемых встреч. Мне так больно от жизни. Но как в светлое счастьеТы в себя мне поверить позволь.На груди твоей нежной претворить в сладострастьеЭту тихую, тихую боль. Пусть не будет огня. Пусть не будет так шумно.Дай к груди головою прилечь.Наше счастье больное. Наше счастье безумно.Наше счастье надо беречь.

Я пишу тебе из такой тьмы,которую не осветишь словом Завета,и все же, послушай, здесь были мыуже не помню в какое лето. Когда первые лучики на балконпросачивались и заливались птицы,я просыпался с твоим шепотком,чувствуя голову на ключице. Среди гладких, однообразных, нагретых камнейпамять на солнце сморщивается, выгорает,и чем медленнее, тем больнейв человеке душа умирает. Когда месяц над Карадагом высвечивает дугу,в сердце остро тоска запускает коготь,и я с пространством смириться никак не могу,я хочу посмотреть на тебя, потрогать. Ты самое лучшее, что есть у меня,я тебя вечерами у моря ношу и баюкаю нежно,я хочу быть с тобой до последнего дня,до жизни иной или тьмы кромешной. Я тебя умоляю, возьми билет,когда желтый ветер дохнет по озябшим скверам…Куда понесу я пустые бутылки летодиноким, сутулым пенсионером?

Из каких — пискляв и мелок —занесло тебя миров,бич зелёных посиделок,отравитель вечеров. Не расслабиться у пру’да,не задуматься в лесу —всюду голос твой, занудас тонким жалом на весу. На ночь форточку закроешь —нестерпима духота,а измучишься — откроешь —снова ноет темнота. Включишь свет — исчез негодник,а погасишь — милуй бог, —как настойчивый охотник,дует в свой несносный рог. О, каким нездешним мукамобрекаешь ты людей,уязвляя острым звуком,неотвязчивый злодей! Встал — ногой ударил о’б пол,взял — зверея — «Огонёк»,всех как будто перехлопал —в красных точках потолок. Но во тьме тревожной сноваприближается, кружа, —как предвестие Иовапротив неба мятежа. Ну, а ты не богоборствуй,а скучай и пой во мгле,постоянству и упорствумой учитель на земле.