Стихи Веры Полозковой

Губы плавя в такой ухмылке,Что на зависть и королю,Он наколет на кончик вилкиМое трепетное «люблю». И с лукавством в медовом взореВкус божественным наречет.И графу о моем позореЕму тоже запишут в счет.

С ним внутри я так быстро стану себе тесна,Что и ртами начнем смыкаться совсем как ранами.Расставаться сойдемся рано мыВ нежилое пространство сна. Будет звон: вот слезами дань, вот глазами донь.Он словами засыплет пафосными, киношными.И заржавленно, будто ножнамиСтиснет в пальцах мою ладонь. Развернусь, и толпа расступится впереди.И пойду, как по головешкам, почти без звука я –Руку сломанную баюкая,Как ребеночка, на груди.

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.А смысл жизни – так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.Но еще не пора, моя девочка.Все еще не пора. Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.Все идти и думать – когда, когда, у меня не осталось сил.Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.Разве только врать себе «все не зря», когда будешь совсем стара.И еще не пора, моя девочка.Все еще не пора. Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся – неодет.И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого – вовсе нож.Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь. Перебои с цикутой на острие пера.Нет, еще не пора, моя девочка.Все еще не пора. Еще рано – еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.Да, еще не пора, моя девочка.Все еще не пора. Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же – это страшное наебалово и абсурд.Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей.И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра.И поэтому тебе, девочка, не пора еще.Вот поэтому тебе все еще не пора.

И катись бутылкой по автостраде,Оглушенной, пластиковой, простой.Посидели час, разошлись не глядя,Никаких «останься» или «постой»;У меня ночной, пятьдесят шестой.Подвези меня до вокзала, дядя,Ты же едешь совсем пустой.То, к чему труднее всего привыкнуть —Я одна, как смертник или рыбак.Я однее тех, кто лежит, застигнутХолодом на улице: я слабак.Я одней всех пьяниц и всех собак.Ты умеешь так безнадежно хмыкнуть,Что, поxоже, дело мое табак.Я бы не уходила. Я бы сидела, терлаОбодок стакана или кольцоИ глядела в шею, ключицу, горло,Ворот майки – но не в лицо.Вот бы разом выдохнуть эти сверла —Сто одно проклятое сверлецоС карандашный грифель, язык кинжала(желобок на лезвии – как игла),Чтобы я счастливая побежала,Как он довезет меня до угла,А не глухота, тошнота и мгла.Страшно хочется, чтоб она тебя обожала,Баловала и берегла.И напомни мне, чтоб я больше не приезжала.Чтобы я действительно не смогла.

Надо было поостеречься.Надо было предвидеть сбой.Просто Отче хотел развлечьсяИ проверить меня тобой. Я ждала от Него подвоха –Он решил не терять ни дня.Что же, бинго. Мне правда плохо.Он опять обыграл меня. От тебя так тепло и тесно…Так усмешка твоя горька…Бог играет всегда нечестно.Бог играет наверняка. Он блефует. Он не смеется.Он продумывает ходы.Вот поэтому медью солнцеЗаливает твои следы, Вот поэтому взгляд твой жаденИ дыхание – как прибой.Ты же знаешь, Он беспощаден.Он расплавит меня тобой. Он разъест меня черной сажейЗлых волос твоих, злых ресниц.Он, наверно, заставит дажеУмолять Его, падать ниц – И распнет ведь. Не на Голгофе.Ты – быстрее меня убьешь. Я зайду к тебе выпить кофе.И умруУ твоихПодошв.

попробуй съесть хоть одно яблокобез вот этого своего вздохао современном обществе, больном наглухо,о себе, у которого всё так плохо; не думая, с этого ли ракурсавы бы с ним выгоднее смотрелись,не решая, всё ли тебе в нём нравится —оно прелесть. побудь с яблоком, с его зёрнами,жемчужной мякотью, алым боком, —а не дискутируя с иллюзорнымиоппонентами о глубоком. ну, как тебе естся? что тебе чувствуется?как проходит минута твоей свободы?как тебе прямое, без доли искусственности,высказывание природы? здорово тут, да? продравшись через преграды все,видишь, сколько теряешь, живя в уме лишь.да и какой тебе может даться любви и радости,когда ты и яблока не умеешь.

папа заявил мне прямо:— через час приедетмама.привезет тебедракона,чтобы всех пугатьс балкона.приберись, —добавил строго, —я покапосплю немного.я ответственный ребенок.я на кухне в пять картонокразложил карандаши —вместо содыи лапши.постирал носочекв кружке,вымыл супомвсе игрушки,подогреть я пряник смог,чтобы сладкий шелдымок,заварил в кастрюлечаю, —маму милую встречаю, —щедро, пачку целиком.полковра побрил станком.вычистил зубною пастойстарый пылесос опасный.феном пыль обдулс картин.(тихо — я тутне один).книжки все сложил я горкой.вылил уксус (он прогорклый)аккуратненько в окно.стало классно.как в кино!думал я — какая жалость,мама очень задержалась.все остыло — пряник, чай.мама, где ты?приезжай.

я приехалк соловьювзятьпростое интервью. – что теперь у вас поют?– чиу-чиу! пьюти-фьют!– да уж, выбор небогат.вы поете наугад?даже нот не разучив?– пичи, пичи! чив-чив-чив!– серы, зелены и пеги,правда ли, что вас коллегиобсуждают горячо?– цити, цити! чо-чо-чо!– вот вы только и поете,пока люди на работе –вышла гневная статья!– фити, фити! тья-тья-тья!– я не отрицаю дара,но вот в смысле гонорара –как вы кормите семью?– тичи-тичи, кьюти-пью!– нет у вас такого чувства,будто новое искусстворазвращает молодежь?– ричитиу, тьошь-тьошь-тьошь! крохотный, как свежий лист,улетел мой вокалист. что же мне давать в газету?разве только песню эту,с заголовком “пьюти-фью:как я ездил к соловью“.

– мама, правда, что игрушкиоживают по ночам?кофе пьют, едят ватрушки?– нет, никто не замечал. – говорят? играют в пряткии танцуют до утра?– ох, родная, это вряд ли.уже поздно. спать пора. но как только свет потухнет,я опять смотреть пойду,как мои друзья на кухнезатевают чехарду. мыши сделали из булкис небольшим окошком доми под музыку в шкатулкевальс танцуют вчетвером. плюшевые леопардыссорятся из-за мяча.еж с котом играют в нарды,громко фишками стуча. кукла режет из салфеткибелоснежную фату.заяц взял мои конфеткии катает их во рту. утка расставляет свечки,зажигает фитили,чтобы лего-человечкик ней поужинать зашли. и из дольки мандаринасделав новую луну,осьминог и балеринаставят оперу одну. слон рассказывает сказкуо подводном короле:как явился он, прекрасный,грустной деве на земле, как выходит он на береги искрится, как роса. жаль, что взрослые не верятни в какие чудеса.

– боже, где вы столько времени бегали?– космолет мы собирали с коллегами. – отчего же рукава-то все черные?– испытанья проводили, как ученые. – а чтоб джинсы распороть, где вы лазали?– специальные мечи у нас, лазеры. – так, а что у рюкзака стало с молнией?– небольшим метеоритом заполнили. – так, а с варежками что полосатыми?– их и вовсе растащило на атомы. – а мне кажется, у вас нету совести.– мама, совесть не нужна в невесомости. – ну и что мне с вами делать, учеными?– нас салатом накормить, с макаронами.

парамонов берендейне любил худых детей.и насчет проблемы этойу него был ряд идей. он ловил их, вереща,и с женою сообщазаливал в них две кастрюлиманной каши и борща. – ежели ребенок тощ –где ж энергия и мощь?будет весь ходить зеленый,как крапива или хвощ! ну, теперь он укрощен.дом его увит плющом.он давно детей не кормитманной кашей и борщом. но студенты городка(все худые, как доска)как ни странно, навещаютберендея-старика. ему очень много лет,он обернут в пестрый плед,а они ему приносятвермишели и котлет.

мы с мамойстояли и молча смотреликак снег опоздали западал в апреле. и папа сердился:– ну это уж слишком!а снегбыл подобенпроспавшим мальчишкам,ворвавшимся в классв середине урока,и вот их журятвозмущеннои строго,а им хитрецамбудто все нипочем.глядят на ботинки,поводят плечом. а снег все летелв темпе венского вальса,я снегу тихонько сказал:– оставайся!а маме-зиме,ее слугам и стражам,мы так уж и бытьничегоне расскажем.

над водою тишиналегче пухаи пшена.утки, как же нам такаякрасота разрешена? на закате над рекойсиний с золотом покой.я не смел пошевелиться.я забыл, кто я такой. утки, есть такая грусть,словно и река, и кустзнают все твои печали,все тревоги наизусть.

в ночи из покровского-стрешневапохитили старого лешего.он брёл по тропинке,тут хвать за ботинкии прочь увезли его, грешного. — он был в шароварах и кителе!нигде вы такого не видели?тревожились суткии мыши, и утки,и прочие местные жители. — пугающее происшествие!но из своего путешествия,всклокоченный, пеший,вернулся наш лешийи мог объясниться лишь жестами. — вы слышали? это фантастика!его не хватало для праздника!к нему подрулилина автомобиледва старых его одноклассника. два добрых его однокашника!но от потрясения страшногоон громко и жуткои без промежуткавесь путь проорал из багажника. двух леших, петрова и рогова,нашли — для дознания строгого.они извинились.но даже не вылезих старый приятель из логова. с тех пор злополучного лешегорешили беречь пуще прежнегобобры и куницы,и крысы, и птицы,и белки покровского-стрешнева.

жизнь рассыпалась в труху.и учеба.зубы выпали вверхусразу оба. улыбаюсь без зубов,как пантера.все, закончилась любовь.и карьера. как же я найду жену,очарую?свистну в пустоту однуи вторую? привлекательность совсемнулевая.потому что суп я ем,проливая. как мечту сумею ясделать явью,если страшно, как змея,шепелявлю? как я буду инженер,гидротехник?зубы шли мне, например.но и тех нет. — мама, папа, сужденопопрощаться.раз беззубым не данов жизни счастья. стану я в густом лесужить в землянке,бегать, ковырять в носу,есть поганки. и как стал о том мечтать,видеть сны я, —зубы выросли опять.коренные.

это не прихоть, это не блажь:это неделю мы строим шалаш. стульчик, сундук и над входом подкова.взрослого не поместить никакого. будет топчан, умывальник, очаг.мы станем ужинать тут при свечах. здесь от мышей мы подвесили гречку.здесь сапоги, чтобы бегать на речку. тут будем прятать тетрадь для стихов.спать после сумерек. до петухов. в этой кастрюле мы сварим похлёбку.это учебник, его на растопку. здесь я картошки запас для костра.здесь мы поселимся: я и сестра. мы объявили друзьям и соседям,что послезавтра сюда переедем. лес, земляника, свобода и труд.взрослые вряд ли сюда доорут. камень отыщем, чтоб гвоздиком высечь:«взрослому штраф сто четырнадцать тысяч!» чтобы мы ноги держали в тепле,пусть нам носки оставляют в дупле. рядом два ящика выставить надо:два. «для печенья»и «для шоколада».

я в вовкину руку вцепился как клещв тот день накануне каникул:он очень сказал мне обидную вещьи трижды противно хихикал. я дрался в сто двадцать ротвейлерских силв тот день накануне каникул.и вовка упал, и прощенья просил,и хныкал, и хныкал, и хныкал. — ты сам это начал, — сказал я емув тот день накануне каникул.— я знаю, — он всхлипнул, — зачем, не пойму.и больше не пикал. не то чтоб я прямо карающий меч,но в гневе я, в общем-то, жуток.пусть все, кто здоровье желает сберечь,без гнусных обходятся шуток.

квокка,выхухоль,тупайяс пряниками в рюкзакахв лес вошли, легко ступая,и пошли смотреть закат. день был свеж. стояла осень.пахло хвоей и листвой.и ходило между сосенсолнце с белой головой. выхухоль сказала:— дамы,как мне нравится, когда мывыбираемся пройтись.столько красок!столько птиц! на пригорке, на привале,глядя, как блестит река,чай по кружкам разливалии глядели в облака. — девочки! —сказала квокка, —с вами мне не одиноко.повезло мне в жизни сейповстречать таких друзей. — да уж, — молвила тупайя,к угощенью приступая, —хорошо сидим втроем.может, что-нибудь споем? еж и белка, засыпая,а над ними чёрный дроздслушали из нор и гнёзд:квокка,выхухоль,тупайяпели блюздо первых звёзд.

возле белой колонны в чёрном концертном зале:мы присели с мамой, куда нам тётеньки указали. (мама выдала мне пиджак и смахнула с него шерстинкии сказала: какие кеды? надень ботинки.) выходили люди, поблескивали очкамии водили смычками, а после цокали каблучками. а потом вышла девушка, поклонилась и без улыбкизаиграла на скрипке.заиграла на узкой скрипке. так она играла, что я все забыл и замер.так она играла, как будто я сдал экзамен, долетел до орбиты и вижу спину земного шара.так она играла, что публика не дышала. будто до разгадки тайны осталась самая малость.сердце ходуном ходило и долго не унималось. и был строг ее профиль, и тонко было запястье.и я видел, как сквозь нее проступало счастье. и мы вышли на воздух, и мама меня спросила:— по мороженому?— нет-нет, — я сказал.спасибо.

у бабушки растёт на даче виноград.вокруг беседки сплошь, сиреневый и кислый,и в нём сверчки поют и птицы говорят,и я играю в нём или лежу без мыслей. у бабушки стоит в гостиной патефон:в нем марк бернес поет и леонид утёсов.под голоса былых таинственных времёнваренье варим мы из спелых абрикосов. и я иду наверх: в окошко чердакая вижу моря край и серебристый отсвет,и зёрна парусов, и сразу облака,и куст в цветах, под ним соседский серый кот спит. я выношу, когда еще роса,в беседку жаркий чай с листочком мяты дикой,а бабушка несет в тарелках через садоладьи с яблоком и творог с голубикой. — когда я вырасту в красавца моряка,я в рейс возьму компот и твой пирог с черешнейи длинный дам гудок. услышишь с чердака?и бабушка серьезно скажет:— ну конечно.

вот сходит ночь по дальним крышам вниз,дороги стихли, стройки улеглись,луна свой грозный глаз раскрыла ястребиный.усни, мой самосвал на колесе большом,спи, экскаватор мой с разинутым ковшом,спи, трактор мой с прозрачною кабиной. был очень трудный день, в такой суровый знойвы рыли, вы скребли, вы ездили со мной,был город заложён, он будет грандиозен.спи, красный мой фургон, я вижу, ты ослаб,спи, грейдер мой, красивый, словно краб,спи, милый мой оранжевый бульдозер. мы завтра с вами вновь пойдем атаковатьпесок и чернозём, ложитесь-ка в кровать,всех на бочок сложу с рычанием свирепым:тебя, подъемный кран с тяжёлоюстрелой,тебя, мой гордый скрепер удалой,тебя, конечно же, мой грузовик с прицепом. под одеяло дверцы подгибайи баю-бай

вот мама милая мояпришла писать статью.работает пускай, а ягнездо над ней совью. осилить нужно сто задач,пятьсот один вопрос.с собой возьму я жёлтый мячи красный паровоз. она, конечно, скажет: «слезь,есть комната своя»,но ясно мне: я нужен здесь.мы всё-таки семья. и если время спать пришло,и наступает ночь:я не уйду — ей тяжело,я должен ей помочь. мы вместе выстоим в любойиз бед и неудач.не бойся, мама, я с тобой.и паровоз.и мяч.

есть дерево, в лесу всего древней,с опятами у кряжистых корней,поросшее лишайником и мхами,в колючках, — просто так не подойдешь, —раз в год оно, как яблоками, сплошьтугими покрывается стихами. найти его немалых стоит сил,но папа каждый вечер приносилстихов из леса, с хвоей и золою:он складывал их горкой на столе,они горели, спелые, в теплеи исходили терпкою смолою. они горели, радостные, здесь, проводники открытий и чудес,вели далеким и прекрасным садом.они умели исцелить от слез,открыть глаза, ответить на вопрос,который еще даже не был задан.все лето мы хватали наугад стихотворение, и каждый был богатбез клада, каравана или жезла:другим на вкус был каждый новый плод.когда же мы вернулись через год —тропинка к тому дереву исчезла. дни наши стали скучны и тихи,в лесу густом, без нас, росли стихи:те, что мы вместе слушали часами.но дерево волшебное во сне,все в серебре, является ко мне —и разными смеется голосами.

Так беспомощно,Так лелейноВ шею выдохнуть визави:— Не губите! Так ставят клеймаКак Вы шутите о любви! Мне бы тоже кричали бравоПод пропетую за грошиСеренаду седьмому справаВластелину мой души, Или — двадцать второму в списке…Вам так чуждо и далекоБыть влюбленной по-акмеистски,В стиле тонкого арт-деко: Как в немых черно-белых фильмах —На изломе ресниц и рук,Быть влюбленной — любовью сильных:Ясновидцев — и их подруг; Чтоб иконные прятать очиВ мрак фонарной шальной весны,Чтоб чернилами пачкать ночи,Что в столице и так черны, В Петербурге же — как бумага,Будто выстираны в реке…Потому там заметна влага,Что ложится строка к строке — В ней, струившейся исступленно,Век Серебряный щурит взгляд…— Сударь… Можно мне быть влюбленной,Как сто бешеных лет назад?..

Город, созданный для двоих,Фарами льет огонь.Мостовая у ног твоих –Это моя ладонь. Ночью дома ссутулятся.Медленно слижет дождьС теплой тарелки улицыСлед от твоих подошв. Видишь, я в каждом знамени.Слышишь, я в каждом гимне.Просто в толпе узнай меняИ никогда не лги мне. Оглушителен и высок,А иногда и грубГолос мой – голос вывесокИ водосточных труб. Вечер накроет скоро дом,Окнами свет дробя.Можно я буду городом,Чтобы обнять тебя?