ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: Амур, произносящий пролог. Дафна. Сильвия. Аминта. Тирсид. Эльпино. Сатир. Нэрина. Эргасто. Хор пастухов. Венера, произносящая эпилог. ПРОЛОГ Амур. Скажите, кто бы мог из вас подумать,Чтоб в человечьем облике, под этойПастушеской одеждой, бог скрывался?И не божок иль дикий бог дубрав,А самый мощный из богов небесных.По манию которою ронялМарс — меч окровавленный, потрясательЗемли, Нептун — огромный свой трезубец.И молнии нетленные — Юпитер!Наверное не так-то уж легкоВо мне теперь узнает мать-ВенераАмура-сына. Принужден пороюИ от нее скрываться, потому чтоОна, распоряжаясь самовластноИ мной, и стрелами моими, хочет.Тщеславная, чтоб жил я при дворах,Чтоб только там, среди корон и скиптров,Я силу проявлял свою. Лишь братьямМоим меньшим, прислужникам моим,На сельских и простых сердцах онаОружье испытать их дозволяет.Но, несмотря на резвые поступки,На детский вид мой — не ребенок я!Мне, а не ей, дарованы судьбоюЛук золотой и факел всемогущий!Желаю я располагать собою,Как захочу, — и вот скрываюсь (правда,Не от могущества ее: не властнаМать надо мной, — но лишь от просьб ееИ ныне здесь, среди дубрав, в жилищахПростых людей я спрятаться намерен.Она меня разыскивает всюду,Суля тому, кто ей укажет, где я,И поцелуи сладкие, и то,Что слаще поцелуя. Да как будтоНе дам тому я, кто меня не выдаст,И поцелуев сладких, и того,Что слаще поцелуя, и не будетНаграда слаще вдвое: что такоеЛюбовь, ведь знаю я, я бог любим!Поэтому-то смертные охотноМеня скрывают и молчат, и матьМеня еще ни разу не поймала.Чтоб по приметам не могла меняНайти она, как видите, не взял яНи лука, ни колчана, спрятал крылья.Но все же я не безоружен: в» этуЛозу я факел свой преобразил,И светит пламенем она, незримымНи для кого из смертных; этот дротик,Хоть острия лишен он золотого,Божественным закалом зарождаетЛюбовь во всех, кого коснется он.Замыслил я невидимую рану,Ничем неизлечимую, нанестьИм сердцу целомудренному нимфы,Жесточе нет которой средь сопутницОхотницы-Дианы. ТяжелаПусть будет рана Сильвии (то имяС жестокостью красавицы в согласьи),Как рана та, что уж давно стрелоюНанес я груди пастуха АминтыВ те дни, когда на играх и охотеПроворною стопой спешил он, нежный,За нежной Сильвией. А чтобы глубжеПроникло острие, я подожду,Пока смягчит внезапно состраданьеТот твердый лед, которым сердце ейСуровость сжала гордости девичьейИ добродетели. Тогда свой дротикНа этом самом месте я метну,С толпою пастухов смешавшись тайно,Которые, увенчаны цветами,Здесь празднуют торжественные дни,Собравшие сюда их отовсюду.Как хорошо, что сам я здесь, не братьяМои меньшие! Новые словаУслышат о любви дубравы эти.Я чувства благородные вдохнуВ сердца простые, сделаю нежнееЗвук речи безыскусственной. Ведь славаТо высшая моя, мое то чудоВеликое — в одном и том же чувствеУравниваю грубых пастухов яС героями, и сельские свирелиИз бузины тогда поют, как цитрыИскуснейшие. И коль угадатьМать гордая мой замысел не сможет,Слепой она уж будет, а не я,Которого в веках несправедливоОславила слепым толпа слепая! АКТ IСцена I Дафна. Так юность, Сильвия, решила тыПровесть вдали от радостей Амура?И матери ласкающее имяТы не услышишь? Нежные забавыСвоих детей вокруг ты не увидишь!Мой совет — изменись, неразумная,Изменись поскорей! Сильвия. Тебя пленяют радости любви(Хоти к любви я радостей не вижу),А мне милее радости иные:Заботиться о луке и стрелах,Зверей проворных догонять н в схваткеСильнейших побеждать; и если есть_В колчане стрелы, а в лесу — добыча,Иных утех не нужно мне Дафна. УтехиПоистине то скудные! ТебяОни прельщают только потому,Что лучших ты досель не испытала.Так, предкам нашим, обитавшим к миреПростом и девственном, казались вкусныВода и жолуди. С тех пор, однако,Как хлеб и виноград узнали люди,То — пища и питье одних животных.Изведавши хоть раз те наслажденья,Что знает сердце любящее, тыС раскаяньем сказала бы, вздыхая:Каждый час тот потерян,Что не отдан любви!О, летящее время,Провела я напрасноСколько дней одиноких,Сиротливых ночей,Которые могла б употребитьНа то, что чем знакомей, тем приятней!Мой совет — изменись, неразумная,Изменись поскорей!Раскаянье потом ведь не поможет. Сильвия. Когда с раскаяньем скажу, вздыхая,Я то, что расписала ты сейчасПо прихоти своей, вернутся рекиК истокам, побежит волк от овец,Кабан — от робких зайцев, и медведьПолюбит океан, дельфин же—горы. Дафна. Я знаю юности упрямство. РаньшеБыла и я такою же, как ты.Как ты, была я белокура, так жеМои уста алели, как твои,На нежных щеках смешивались так жеЛилеи с розами, как у тебя,И нравились мне те же, что тебе,Забавы (хоть теперь я вижу — к нимМое пристрастие’ было неразумно);Силки любила расставлять я, сетиПротягивать, оттачивать концыУ дротиков, разыскивать по следуЗвериному берлогу; и когда быЯ в простодушной дикости своейЗаметила, что на меня взираетВздыхатель страстный, то склонила б вежды,Исполненная гнева и стыда,Собою недовольная, как будтоСама была я виновата в том,Что мной любуются, меня желают,И тягостной моя бы показаласьМне красота. Но в чем не властно время!Чего добиться не сумеет верность,Покорность, угожденья, просьбы, слезыВлюбленного красавца. Что ж, признатьсяПриходится — была побеждена я;И краткий мрак единой ночи большеОткрыл мне, чем протекших тысяч днейСвет длительный. Тогда я слепотуСвою сама постигла и со вздохомСказала — вот, о, Цинтия, тебеМой рог и лук мой: я уж не твоя.Так и теперь, надеюсь, приручитТвою, Аминта, дикость, и смягчитсяЖелезо сердца твоего. Иль, скажешь,Он некрасив? Иль не любим другими?Иль сам другую любит? Или чахнетОт ненависти он к тебе? Иль нижеАминты род, ты думаешь, чем твой?Родитель матери твоей, Цидиппы,Был, правда, богом этой благороднойРеки, зато Аминта- сын Сильвана,Отцом которого был Пан, великийБог пастухов. Ты можешь, наклонившисьНад зеркалом источника, увидеть,Что красотой не меньшей АмариллисБлестящая гордится, — а Аминта, .Ее пренебрегая нежной лестью,Все ж верен скучной гордости твоей.Предположи — да отвратит то бог! —Что, видя от тебя одно презренье,Вдруг склонность сам почувствует он к той,Которая пленилась им. Что станетС твоей душой? Как будешь ты смотретьНа то, что он счастлив в чужих объятьях,Со смехом издеваясь над тобой? Сильвия. Пускай с собой и со своей любовью,Что хочет, то и делает Аминта.Ведь он моим назвать себя не может:Пускай же чей угодно будет он.А как моим он станет, коль тогоЯ не желаю! Дафна. Ненависть откудаТакая? Сильвия. От любви Аминты. Дафна. МилыйРодитель злого сына! Но когда жеОт ласковых ягнят рождались тигрыИ вороны от лебедей красавцев?Нет, иль меня обманываешь ты,Иль самое себя. Сильвия. Я ненавижуЕго любовь, которая моюНевинность ненавидит. Я любилаЕго, когда он мне желал того же,Чего ему желала я. Дафна. ЖелалаТы худшего: тебе желает ойТого, чего и сам себе желает! Сильвия. Иль, Дафна, замолчи, иль о другомЗаговори, когда ты хочешь, чтобыТебе я. отвечала. Дафна. Поглядите,Какая несговорчивая! Ну,А если б полюбил тебя другой,Ты так же б приняла его любовь? Сильвия. Так всякого приму любовь, кто ставитЛовушку непорочности моей,Кого зовешь в речах хитросплетенныхВлюбленным ты, а я зову врагом. Дафна. Так барана врагомТы овечки считаешь,И врагом телки кроткой — быка?Так считаешь пороюТы борьбы и враждыВремя нежной весны,Что с улыбкой веселойВсех любви научает —Всю природу, животных,И мужчин, и нас, женщин?Неужель ты не видишь,Что все любит кругом,Все полно и блаженства и радости!Погляди, как голубку,Воркованьем прельщая,Голубь нежный ласкает ее.Соловья ль ты не слышишь:Ведь он, скрытый в ветвях,«Я люблю, я люблю» распевает!Яд забыла змеяИ ползет насладиться любовью.Любят хищные тигры,Любят гордые львы;Значит, диче ты дикого зверя,Если грудь не желаешьТы открыть для любви!Но к чему говорю я о львах,Да о тиграх и змеях?Чувством все же они обладают.Любят даже деревья:Разве ты не видала,Как в объятиях нежных лозаОбвивает супруга?Любит елку иглистая елка,Иву — гибкая ива,Любят сосны друг друга,И вздыхают один о другомТополя серебристые!Этот дуб хоть и кажется мрачным,Власть любовного пылаВ.се же знает и он:Коль ты слухом любви обладала б,Ты бы вздохи немыеУслыхала его.Так не можешь хотеть тыИ растением быть,Раз любить никого не желаешь.Изменись, изменись, неразумная,Изменись поскорей! Сильвия. Когда растений вздохи я услышу,Тогда согласна буду полюбить. Дафна. Иль ты смеешься над моим советомИ обратить его желаешь в шутку,Иль в самом деле ты к любви глуха.Поверь мне все же, что настанет время,Когда раскаешься ты в этом. БудешьИсточников тогда ты избегать,В которые гляделась и, быть может,Собою любовалася: из страхаСебя поблекшей в них увидеть, будешьТы избегать их. И тебя не толькоОб этом я предупреждаю. ЭтоХоть, правда, и большое зло, однако;Зло общее. Но не забудь к тому жеСлов мудрого Эльпино Ликориде,Прекрасной Ликориде, что своимиОчами властвует над ним, как онИметь бы власть над нею должен был-Своими песнями, когда б в любвиДолженствованье было… Говорил онПри Батто и Тирсиде, двух великихПевцах любви, и говорил в пещереАвроры, где у входа надпись есть —«Прочь, прочь, непосвященные», — сказал он,Что передал ему о том Великий,Любовь и брань воспевший и пред смертьюЕму свою цевницу завещавший.Так вспомни об Эльпино, — говорил он,Что мрачная пещера есть в Аиде;Из глубины печальной АхеронаТуда несется смрадный дым, и там-тоВо-веки пребывают те из женщин,Что были горделивы и жестоки.Так дождешься ты часа, когдаТам от едкого дыма польютсяИз очей твоих слезы, которыхРаньше вызвать никакНе могло состраданье.Так упорствуй, коль хочешь, упорствуй,Непокорная! Сильвия. Так как же поступила Ликорида?А что ж она ответила на это? Дафна. О том вот, что касается тебя,Совсем ты не заботишься, а хочешьВсе о других узнать. Она могла ведьОчами лишь ответить, и они,Взглянув с улыбкой нежной на Эльпино,Ответили: принадлежим тебе,Твое и сердце, большего не требуй;Дать большего оно тебе не может.Поклонник скромный высшею наградойПочел бы это, если б был уверен,Что искренни настолько же те очи,Насколько хороши они. Сильвия. Так имОн не поверил? Почему же? Дафна. Значит,Не ведаешь того ты, что сложилО них Тирсид, когда бродил, безумный,Он по лесам, то возбуждая смех,То жалость пробуждая в нежных нимфахИ пастухах. А пел он не о том,Что осмеянья одного достойно.Хоть, правда, были все его поступкиДостойны осмеянья одного.На тысяче деревьев вырезал онСвои стихи; и на одном из нихТакие ты смогла бы прочитать:О, сердца зеркала с неверным блеском,Хоть знаю всю обманчивость я вашу,Вас презирать Амур мне воспретил. Сильвия. Я провожу здесь время в разговорах,А позабыла, что в лесу дубовомДолжна я быть сегодня на охоте.Коль хочешь, подожди меня, покаВ источнике я не оставлю пыли,Которою покрылася вчера,Преследуя проворного оленя(Его я все ж настигла и убила). Дафна. Не прочь тебя я подождать. Быть можетВ источнике я тоже искупаюсь.Но нужно мне домой зайти сначала.Ведь час еще не поздний. Жди меня.Ты дома. Но подумай и о том,Что поважней охоты и купанья,Когда же ты не знаешь, что оноОхоты и купанья поважнее,То этим лишь незнание своеРазоблачаешь. Так поверь же лучшеТы тем, кто знает более тебя. Сцена II Аминта. Ах, я слышал, как волны,Как утесы ущельяМне на плач отвечали,Как на плач мой вздыхала листва,А доныне не слышалИ во-век не услышуНи единого словаСостраданья от той,Что не знаю, как должен я — женщинойИли зверем назвать!Но она, в утешеньиБедняку отказавши,Что в стихиях бездушныхПробудил состраданье,Отказалася женщиной быть. Тирсид. Питаются травой ягнята, волк —Ягнятами. Жестокий же Амур,Отвека пресыщения не зная,Питается слезами. Аминта. Горе мне!Моими он пресытился слезами,Теперь Амур моей возжаждал крови.Что ж, скоро он с красавицею злоюЕе очами выпьет! Тирсид. Эх, Аминта,Зачем об этом думать. Ты найдешьДругую, коль жестокая тебяНе ценит. Аминта. Как других могу найти я,Раз самого себя я не найду.Какое приобретенье отрадуМне даст, мне, потерявшему себя! Тирсид. Не приходи в отчаянье; с годамиЛьвов и гирганских тигров укрощают. Аминта. Но долго выносить страданья этиНе а силах я. Тирсид. Не долог будет срок:Ведь тростника, колеблемого ветром,Нрав женщин неустойчивей, и гнев ихПроходит так же быстро, как явился.Прошу тебя, однако, расскажи мнеПодробней о своей любви. Ты, правда,Не раз мне признавался в том, что любишь,Но умолчал ты имя той, когоТы любишь. Я ж твой верный друг, и музамМы вместе служим, так что я достоинУзнать и то, что скрыл ты от других. Аминта. Я рад тебе поведать то, что знаютДубравы, горы, реки, но не люди.Я близок к смерти, и оставить другаМне хочется, который бы в кореДревесной, над могилою моейПравдивый вырезал рассказ о том,Из-за чего я умер. Пусть тогдаБезжалостная, проходя, наступитНа прах печальный гордою ногойИ молвит про себя с усмешкой: «ЭтоМоя победа». И пусть рада будет,Что ведома ее победа всемОкрестным пастухам и тем прохожим,Которых случай приведет туда.Но может быть — увы, к чему на чтоНадеяться! — она когда-нибудьОплачет с состраданьем запоздалымТого, кого убила, и промолвит:«Будь он со мною, был бы он моим».Так слушай же. Тирсид. Рассказывай, Аминта,И к лучшему, быть может, ты концуПридешь, чем ожидаешь сам. Аминта. КогдаЯ был еще ребенком и ручонкойЕдва мог дотянуться до плодаНа ветке дерева, с одной сдружилсяЯ девочкой. Прекраснейшей былаОна из всех, что кудри золотыеКогда-либо по ветру распускали.Ты знаешь дочь Цидиппы и Монтано,Богатого скотом, — красу лесов,Сердец желанье, Сильвию? Увы,О ней я говорю. Сначала былиМы в годы возмужалости с ней дружны,Как голубей чета. Ее селоСоседило с моим, но были ближеСердца; согласен возраст был, а мыслиЕще того согласнее. Вдвоем,Делясь забавой и добычей, птицамСилки мы расставляли, рыбам — сети,И на лесных охотились зверей.Но в реках и лесах ища добычи,Соделался добычею я сам.И в груди у меня,Как весною трава, —Что как будто сама собой всходит,От безвестного корняНезнакомое чувствоНезаметно взошло.Вечно быть мне хотелосьВместе с Сильвией милой;Из очей безмятежныхПил я сладость, котораяОставляла в душе что-то горькое;И вздыхал, и не знал я,Отчего я. вздыхаю,И, влюбленный, не ведал,Что такое любовь…Постигнул, наконец, я, что со мною,А как постигнул, — ты сейчас узнаешь. Тирсид. Я слушаю, Аминта. Аминта. Раз с ФиллидойИ Сильвией сидел я в тени бука,Как вдруг пчела, что около кружилась,Мед собирая на лугах цветущих,К Филлиде подлетев, ее в щекуУжалила, обманутая сходствомЩеки румяной с розой. Боль укусаНе вытерпев, заплакала Филлида;Но Сильвия прекрасная мояСказала ей: «Филлида, успокойся!Боль раны маленькой уйму я мигомСловами чудодейственными. ИхМне мудрая Арэция открыла,Что подарила в знак расположеньяМне этот, в золотой оправе, рог».Приблизив с этими словами губыК ужаленной щеке, она чуть слышноКакой-то заговор произнесла;И, силою ли чародейных словИль уст прелестных, сразу боль утихла.Но в этот миг я, жаждавший дотолеЛишь блеска нежного очей прекрасной,Лишь звука голоса ее, нежнееЖурчанья ручейка между камней,Нежнее шелеста листвы под ветром,Почувствовал тут новое желанье —К ее устам прижать свои. Однако,Не знаю почему, вдруг став хитрейОбыкновенного (так мощь АмураУм изощряет), я обман замыслил,При помощи которого бы могТо утолить желанье. Сделав вид,Что в нижнюю губу и я укушен,На злую боль я жаловаться начал,И сладкого лекарства, о которомПросить не смел язык, просили взоры,И прекрасная, сжалисьНадо мной, простодушноПредложила боль мнимуюТем же средством унять.Но, увы! — стала, глубжеВ сердце истая рана,Лишь к моим дорогиеПрикоснулись уста.Перелетные пчелыНи в одном из цветков не находятСока слаще, чем мед,Что со свежих тех роз я собрал;Стыд и робость едваПоцелуй удержали;И я так упивалсяЭтой сладостью нежной,Тайно смешанной с ядом,Что потом, притворившисьБудто боль не прошла,Я заставил красавицу заговорВновь и вновь повторить.Так возрастало с этих пор в грудиЖелание, что скоро не был в силахЕго я дольше подавлять. Однажды,Когда сидели пастухи и нимфыВ кругу и тешились игрой, где тайнуСвою соседу каждый шепчет, я,К ее плечу склонившись, прошептал ей:«Горю к тебе я, Сильвия, любовьюИ, коль меня отвергнешь ты, умру».Мои слова услышавши, онаПотупилась, и на ее лицеСтыда и гнева выступил румянец.Молчанье возмущенное мне былоОтветом. Тут она ушла и большеНи видеть уж, ни слышать не хотелаМеня. И вот жнецы собрали триждыС тех пор колосья, трижды отряхнулаЗима с лесов зеленый их убор, —И тщетно, чтоб жестокую смягчитьИспробовал я все, все, кроме смертиИ я б охотно умер, если б. былУверен, что в душе у ней любовьПроснется иль хотя бы состраданье..Не знаю сам, чего желать: любовьМне высшею наградою была быЗа верность неизменную мою.Но нет, желать не должен я того,Что ясный свет смутит очей любимыхИ горем грудь любимую сожмет. Тирсид. Слова такие услыхав, как можетОна не полюбить тебя! Аминта. Не знаюИ не могу тому поверить: словБежит она моих, как заклинаньяБежит змея. Тирсид. Верь, я добьюсь того,Что выслушает Сильвии тебя. Аминта. Ты не достигнешь ничего, а еслиТого достигнешь даже, что я с неюПоговорю, то я-то ничегоТем не достигну. Тирсид. Почему же такУверен в неуспехе ты? Аминта. ЕгоМне мудрый Монсо предсказал, которыйТрав слышит рост и бег ключей подземныхКоторый понимает птиц беседуИ судит без ошибки о грядущем. Тирсид. Да о каком ты Мопсо говоришь?О том ли, у которого словаМедовые на языке, улыбкаПриветливая на устах, а в сердцеКоварство, и который под плащомКинжал скрывает? Будь покоен, теПророчества, что он вещает, бровиТоржественно нахмуря, — лишь обман.По опыту я знаю лживость Мопсо;И то, что он предрек тебе не ведатьВзаимности, внушает мне как разНадежду, что конец твоей любвиСчастливым будет Расскажу тебеСейчас я кой-о-чем, и убедишьсяТы в правоте моей. Аминта. Когда ты знаешьПо опыту хоть что-нибудь такое,Что может поддержать мою надежду,Не умолчи об этом. Тирсид. РасскажуТебе я обо всем охотно. Раньше,Когда судьба впервые привелаМеня в дубравы эти, так же верилЕго я предсказаниям, как ты.Но вот однажды как-то предстояло(Нужда была, иль просто захотелось)Отправиться мне в тот громадный город,Который расположен недалеко,На берегу реки. И за советомЗашел я к Мопсо. Ты идешь, сказал он,Туда, где хитрый горожанин, льстивыйПридворный далеко не прочь над нами,Селянами неопытными, злоИ пошутить, и насмеяться. Будь жеТы, сын мой, с ними рчень осторожен:Смотри, не приближайся к одеяньямРаззолоченым, пестрым, новомоднымСултанам и камзолам; берегись,Чтоб не привел тебя несчастный случайИль развлеченья юности на торг,Что полон вздора только; избегайТы место заколдованное это.— Какое это место? — я спросил.И он прибавил: -Там живут колдуньи,Что силой чарования в обманИ слух, и зренье вводят. Что алмазомИ золотом покажется тебе,В действительности — лишь стекло и медь.Лари серебряные, что на видПолны сокровищ, — камней лишь полны.С таким искусством сделаны там стены,Что говорят они и отвечаютВсем говорящим, — но не так, как эхоУ нас в лесах, что отзвуком лишь словаНа слово откликается; ониВсе слово повторяют, прибавляяИ то, чего никто не говорил.Столы и стулья, кресла и кровати,Вся комнатная мебель и посудаВладеют даром речи и галдят.Там разный вздор в обличий детейТанцует беспрестанно, и немому,Войдя туда, придется заболтать,Хотя бы он того и не хотел.Но это все — зло меньшее из тех,С которыми ты можешь повстречаться,Там в камень превратить тебя сумеютИ в зверя, и во влагу, и во пламень,Во влагу слез и в пламень воздыханий.Так вот, что он сказал. И с этим ложнымПредубежденьем в город я собрался.Благое небо, видно, пожелало,Чтоб там случайно проходил я, гдеНаходится счастливая обитель.Оттуда доносились голоса,Певучие и сладостные, нимф,Сирен и лебедей; неслися звукиТакие светлые оттуда, негиСтоль были преисполнены они,Что пораженный, наслаждаясь ими,Я долго простоял там. И как стражПрекрасного, у входа находилсяВеликодушный с виду челове.к,И мощи преисполненный, которыйСомненья вызвал у меня, но в чемОн только совершенней, как властитель,Иль, может быть, как кавалер. И онС улыбкой царственно-учтивой, с видомИ сдержанным таким, и благосклоннымПриветливо мне предложил войти;Он — столь могучий, мне — совсем простому.Что чувствовал тогда я, что увидел.Увидел небожителей я, нимфПрекрасных, новых Линов и Орфеев,Богинь, подобных девственной Авроре,Животворящей все вокруг, в сияньиСеребряных и голубых лучей.Увидел Феба я.и муз; средь них жеЭльпино восседал. И в этот мигПочувствовал я то, что выше стал,Что новой добродетели исполнен,Божественностью новой облечен я.Тогда воспел героев я и брань,И грубой сельской песнью пренебрег.А если ныне (по его желанью)Вернулся я к родным лесам, то все жеЯ частью сохранил тот пыл. ТеперьУж не звучит моя свирель простая,Как прежде, но кругом полны лесаТех звонких, гордых звуков, что онаВосприняла у труб. Услышал МопсоМеня спустя немного и, взглянувшиЗлым глазом на меня, околдовал. —От этого я голос потерялИ долго тут молчал я; пастухи-Считали все, что волк меня увидел,А- волком то был Мопсо. РассказалТебе про это я, чтоб ты узнал,Как недостойны веры басни Мопсо.Доверься лучше мне. Я попытаюсьТебе помочь в твоей беде. Аминта. РассказОтраден твой. Так я тебе вручаюСвою судьбу. Тирсид. О ней я позабочусь.Смотри же, через полчаса будь здесь. Хор. Век золотой, прекрасный!Не потому прекрасенТы был, что дерева точили мед,Что вид змеи опаснойТогда был безопасен,Что девственный земля рождала плод;Не потому, что сводНебес не омрачался;Но потому, что онВесною озаренБессменною, ей светом улыбался,И дуб кормы не несТоваров по волнам иль бранных гроз.Но потому, что идол «.Тщеславия и лестиНеведом был: его лишь темный векИзмыслил, пышность придал — _Ему названьем «Чести», —И стал рабом кумира человек.В утехах вольных негЗакон кумира силойЖестокою своейНе угнетал людей.Природою благой иное былоИм, как устав, дано:«Что сердцу мило, то разрешено».Амуры легким кругом,Лук отложив, плясалиСреди цветов и сладкозвучных струй,И, наклонясь к подругам,Им пастухи шепталиПризнанье, с ним сливая поцелуй, —Обняв их в тени туй.А девы — розы тела,Нагих грудей плоды,Что круглились, тверды,Как яблоко, в тот век являли смелоИ рек вспеняли гладь,Любя с волной влюбленною играть.Лишь ты, Честь, разлучилаРодник утех впервыеС любовной жаждой — силою своей.Коварно научилаТы дев красы нагиеСокрыть под покрывала от очей.Ты россыпь их кудрейПод сеткою собрала;Свободной неге слон,Движений — плен оков,Плен чопорности ты уготовала.Так, силой темных чарСтал кражею Амура сладкий дар.Но, мощный победительАмура и Природы,Ты, гордый нашим плачем и тоской,Зачем же ты, властитель,Средь нас проводишь годы,Нас, не ценящих милости такой?Ступай смущать покойМогучих, именитых.Ступай в хоромы к ним.Мы ж в селах воскресимЖизнь мирную иных времен, забытых:Любить мы будем: векНаш краток, и годин не медлит бег.Любить мы будем: солнце угасаетИ снова воскресает,Для нас же тьма спускается на век. Интермедий I Я — бог Протей. Я все черты лица,Наружность всю мгновенно изменяю,Ночной я сцены вид преображаю,Преображаю также и сердца,Что бог-дитя связал любовью страстной:Тем песни и сказания полны,Под кровом ночи ясной,Средь тени и приветной тишиныМорской пастух очам являет вашимБлеск роскоши и стройный хоровод.Теперь — да не прерветНикто нас! — пропоем мы и пропляшем. АКТ IIСцена I Сатир. Вот пчелка, хоть мала, а жалом все жеНаносит раны тяжкие она.Но что ж на свете менее Амура,Когда на самом маленьком пространствеСокрыться может он: в тени ль ресниц,Средь локонов волос ли белокурых,Иль в ямочке, которую рождаетУлыбка ласковая на щеке.Меж тем Амур наносит тоже раны,И раны эти уж неизлечимы.О, горе мне! Все у меня внутриВ крови и ранах. Тысячу рогатинЖестокого Амура вижу яУ Сильвии в очах. И бессердечнойНедаром имя Сильвии дано;Знай, Сильвия, ты и лесов жесточе,Которые в своей скрывают чащеМедведей, львов и тигров; у тебя жеПрезренье и безжалостность в груди, —А злей они львов, тигров и медведей:Зверей ведь этих можно приручить, —Тебя ж ничем смягчить еще не мог я.О, горе мне! Когда тебе цветыЯ предлагаю яркие, не хочешьТы, гордая, их брать. Не потому ли,Что ярче краски твоего лица?О, горе мне! Когда принять прошуЯ спелые плоды тебя, с презреньемИх отвергаешь ты. Не потому ли,Что груди нежные твои прелестней,Чем спелые плоды? О, горе мне!Когда я сладкий мед тебе дарю,Его ты не вкушаешь. Оттого ли,Надменная, что слаще мед твоихРумяных губ? Но если так я беден,Что не могу тебе дать ничего,Что не было б в тебе самой прекрасней,То отдаю себя я самого.Зачем же ты смеешься’ надо мною,Отказываясь этот дар принять?Ведь если хорошо себя» недавноЯ разглядел на глади тихой моря,Когда умолкли ветры, то презреньяЯ вовсе не достоин. ЗагорелоЛицо мое, и мускулисты руки,И плечи широки, и волосатыГрудь крепкая и ноги. Это ж все,Поверь, приметы истого мужчины.А если ты не веришь, испытай.Чего же ты могла бы ожидатьОт тех, чьи щеки лишь пушком покрыты,Кто волосы на голове всегдаРасполагает так искусно? СилойИ обликом ведь юноши все этиИзнеженные — женщинам подобны.Кого нибудь из них ты попроси,Чтоб, за тобой по горам и лесамПоследовав, от вепря иль медведяТебя он попытался защитить.Нельзя назвать меня уродом, нет.Не потому меня ты отвергаешь,Что. будто бы таков я, — оттого лишь,Что беден я. Увы, за городамиПоследовали села; золотымПо праву этот век назваться должен, ‘Раз побеждает золото одноИ властвует лишь золото. О, кто быТы ни был, продавать свою любовьВпервые научивший, будь же’ проклятТвой погребенный прах. Пусть никогдаНи пастуха, ни нимфы не найдется,Которые бы, проходя, сказалиЕму: «покойся в мире». Мочит пустьЕго дождем и ветром развевает,И грязными ногами топчет стадо,Идущее на пастбище. Ты, первый,Лишил любовь стыда. Ее восторги,Столь сладостные, горькими ты сделал.Продажная любовь, любовь рабыняВладыки-золота — одно из самыхУжасных, отвратительных чудовищ,Что рождено морями иль землей.К чему, однако, сетованья этиНапрасные? Для своего спасеньяОружье все употребляют то,Которое природа им дала:Лань — быстрый бег, кабан — клыки и когти —Могучий лев, а сила нежных женщинВ их красоте. Но почему же яДля своего спасенья не прибегнуК оружью, что природой мне дано?Так я, в награду за свою любовь,Возьму насильем то, в чем отказалаМне Сильвия. От одного недавноЯ слышал пастуха, что уж не разВидал он, как к источнику купатьсяШла Сильвия, и указал тогда жеОн тот источник мне. Итак, я спрячусьВ кустах прибрежных и ее приходаТам подожду; в удобное ж мгновеньеЯ из засады брошусь на нее.Иль оказать сопротивленье можетМне нежное дитя? Мой бег ведь быстрИ сильны руки. Пусть тогда вздыхаетИ плачет. Жалобы и красотаУж не помогут ей, когда сумеюЯ волосами обмотать ееВот эту руку; и не отпущуНадменной я, пока не отомщу ей. Сцена II Дафна. Ты знаешь ведь, Тирсид, как я старалась,Чтоб полюбила Сильвия Аминту.Согласна тем охотнее стремитьсяЯ к этому и ныне, что меняОб этом просишь ты. Но предпочла быМедведя укрощать я иль быкаСвирепого, чем девушки упрямство,Что столь же неразумна, сколь красива,И до сих пор не ведает, как остроОружье красоты ее; онаДругих им убивает, а самаНе знает даже, как им можно ранить. Тирсид. Какая ж это девушка не знает,Едва лишь выйдя из пелен, искусстваКрасой своею раны наносить,И исцелять их, убивать и к жизниВновь возвращать? Дафна. Кто ж девушкам учитель? Тирсид. Притворщица. Иль ты не знаешь, ктоПтиц научает пенью и полетам,Рыб — плаванью, козла — боданью, ктоПавлина научает расправлятьМногоочитых перьев пышность? Дафна. ИмяУчителя великою, прошу,Открой мне. Тирсид. Имя? Дафна. Дафна. Злоязычный. Тирсид. Что ж, разве неспособна научитьЛюбви ты сотню девушек? Хоть, правда,Учителя не нужно им: их учитСама природа; все же мать и нянькаПрироде помогают в том. Дафна. Послушай,Становишься ты скучным, наконец.Вернемся лучше к делу. Мне сдается,Что Сильвия не так уж простодушна.Вчера ее застала я одной,Сидящею над озером, вблизиОт города, средь тех лугов широких,Что зеленеют против островка.Над озером прозрачным и спокойнымОна склонилась, воду вопрошая,Как кудри ей расположить красивейНа лбу и покрывало сверх кудрей,Сверх покрывала ж пестрые цветы,Что на коленях у нее лежали.И часто, взявши лилию иль розу,Она ее прикладывала к щекамРумяным или к белой шее, краскиИх сравнивая, а потом, своейПобедою довольна, улыбаласьУлыбкой гордой, будто говорилаЦветам: «Я вас не для того ношу,Чтоб вами быть прекрасной, а затем лишьЧтоб показать, что я прекрасней вас».Но вдруг она, случайно обернувшись,Заметила меня и, застыдясь,Свой выпрямила стан и уронилаИз рук цветы. Чем больше я смеяласьНад краскою смущенного лица,Тем больше Сильвия краснела. Все же,Так как собрать она лишь часть успелаСвоих волос, другая же виселаРаспущенною, раз иль два онаУкрадкой взоры в воду устремляла,Прося совета и собой любуясь.Я это видела, но промолчала. Тирсид. Ничто в твоем рассказе мне не ново.Не угадал ли все я? Дафна. Угадал.А не были, как говорят, пастушкиИ нимфы прежде так хитры. ТакоюВ дни юности моей, поверь, Тирсид,Я не была. Стареет мир; старея ж,Он делается хуже. Тирсид. Рощ, полейТак часто, может быть, не посещалиВ то время горожане, поселянкиПривычки не имели отправлятьсяТак часто в город. А теперь смешалисьОбычаи. Но бросим эти речи.Скажи, нельзя ли будет так устроить,Чтоб мог Аминта с ней поговоритьНаедине иль при тебе? Дафна. Не знаю:Уж слишком Сильвия упряма. Тирсид. Тот жеПочтителен не в меру. Дафна. Не при чемПочтительный влюбленный остается.Пусть переменит друг твой ремесло,Коль он таков. Кто учится любить,Почтительность забыть тот должен. Требуй,Хитри, дерзай, а если не поможетТебе все это — так бери насильно.Ведь женщина сотворена такой:Коль прочь бежит — настигнутой быть хочет,Коль борется — быть хочет побежденной.Как видишь, откровенно говорю яС тобой, Тирсид; прошу тебя, однако,Ты слов моих нигде не повторяй,А главное — не облекай в стихи.На стих — стихом могу ли я ответить? Тирсид. Я повода не вижу к подозренью,Что о тебе дурное я скажу.Но памятью тебя я заклинаюО свежей юности твоей, о Дафна,Почтенная, — помочь мне помогиТы бедному Аминте. Дафна. Милый способНашел глупец меня уговорить,Напоминая о веселом прошломМне в грустные теперешние дни.Чего ж ты хочешь от меня? Тирсид. Не нужноТебе ни пояснения, ни советов,Сама ведь знаешь все. Дафна. Так слушай. ВскореМы с Сильвией отправимся вдвоемК источнику Дианы, где платанРазвесистый, тень у воды склоняя,В приют прохладный приглашает нимфОхотниц. Сильвия, я знаю, будетКупаться там. Тирсид. Так что же из того? Дафна. Что из того? Коль ты догадлив, самПоймешь ты это. Тирсид. Понимаю. ТолькоБоюсь я, что отваги у негоНа то не хватит. Дафна. У него не хватит?Дождется он, что хватит у других. Тирсид. Вполне он этого достоин. Дафна. Слушай.А почему бы не подумать нам,Тирсид, и о тебе самом. ВлюбитьсяТы разве не хотел бы? — Ты ведь молод;Лишь на четыре года пятый лустрТвой увеличился, коль не забылаЯ той поры, как ты ребенком был.Безрадостную жизнь вести ты хочешь.Ведь лишь в любви все наслажденье жизни. Тирсид. Утех Венеры не лишен и тот,Кто отказался от любви, но сладостьЛюбви зато испытывает онБез горечи ее. Дафна. Безвкусна сладость,Когда хоть малой горечи в приправуНедостает ей; быстро пресыщаетТа сладость. Тирсид. Нет, пресытиться приятней,Чем быть голодным, и вкушая пищу,И уж вкусив ее. Дафна. Я не согласна.Раз пища есть и нравится тебе, — (Испробовав ее, ты хочешь сноваЕе вкусить. Тирсид. Да кто же обладаетВсегда всем тем, что нравится ему,Чтоб голод утолить свой. Дафна. Ну, а кто жеНаходит благо, не ища его? Тирсид. Опасно то искать, что коль найдешь,Обрадует тебя, но во стократМучительней того не обрести.И я клянусь, влюбленным не увидетьТирсида больше, и Амур ни вздохов,Ни плача моего уж не услышитВ своих владеньях. Я вздыхал и плакалДостаточно, настал черед других. Дафна. Да не вполне еще ты насладился. Тирсид. И не стремлюсь я вовсе наслаждаться,Когда так платишь дорого за это Дафна. Любить не хочешь, — будешь принужден. Тирсид. Нельзя к любви того принудить, ктоОт этого далек. Дафна. Кто ж от АмураДалек? Тирсид. Да всякий, кто его боитсяИ убегает от него. Дафна. А бегствоТы думаешь поможет? Он — крылатый. Тирсид. Но ведь когда Амур родится, крыльяЕще его коротки и едваВладеет ими он, не расправляяИх на лету. Дафна. А вот не замечают,Что он родился; а когдаг заметят, —Большой он и летает. Тирсид. Неправа ты,Коль мне действительно случилось видетьЕго младенцем. Дафна. Поглядим, Тирсид,Удастся ли тебе к глазам прибегнутьИ бегству, как пытаешься меняУверить ты. Клянусь, коль быстрым хочешьТы быть, как рысь, — когда увижу я,Что просишь ты о помощи, не двинуЯ пальцем, чтоб помочь тебе, ни шагаЯ не ступлю, ни слова не промолвлюИ глазом не мигну. Тирсид. Так, значит, мертвымМеня хотела б, Дафна, ты увидеть,Жестокая. Ну, если все ж ты хочешь,Чтоб полюбил я, — ты люби меня. Согласно мы друг друга и полюбим. Дафна. Ты надо мной смеешься, а, быть может,Такой, как я, и вовсе недостоин.Ах, скольких вид цветущий обманул. Тирсид. Я не шучу; а ты вот под предлогом,Что я шучу, мою любовь отвергла.Таков обычай всех, тебе подобных.Любить меня не хочешь. Проживу яИ без любви. Дафна. И радостней, чем прежде,Живи, Тирсид, в досуге ты живи;В досуге же как раз произрастаетЛюбовь. Тирсид. Но знай, досуг мне даровалБог, Дафна, — тот, кто может почитатьсяЗдесь богом; чьи огромные стадаИ табуны огромные пасутсяОт одного и до другого моряПо плодородным радостным равнинамИ по суровым склонам Апеннин.Сказал он мне тогда, когда привлекМеня к себе: одни пусть прогоняютВоров, волков и стерегут моиСтеною огражденные овчарни-;Другие — труд министров разделяют;Пусть — кто пасет стада, а кто хранитШерсть или молоко; иные пустьРаспределяют это; ты же пой,Раз ты досугом пользуешься. Значит,Вполне то справедливо, если яНе о земной любви пою шутливо,А предков воспеваю лишь того,Кого не знаю, как назвать мне ЗевсомИль Фебом: он похож ведь на обоихСынов достойных Неба и СатурнаИ ликом и деяньями своими.Так, муза сельская награжденаПо-царски; и равно, звучит ли звонкоОна иль глухо, не пренебрегаетОн ею. И его не воспеваюЛишь потому я, что в молчанья толькоДостойно, я могу его почтить.Но украшали и мои цветыЕго алтарь, что облечен был дымомМоей рукой вбзженных благовоний.Простое поклонение моеИ благочестья полное тогда лишьСмиренное мое покинет сердце,Когда начнут по воздуху олениПастись, свое течение и ложеИзменят реки так, что приноситьТигр счастье будет Галлу, Сена — Персу. Дафна. Высоко залетел ты. Ну, спустись,Однако, к делу. Тирсид. Вот что, попытайся,Идя к источнику, ее разнежить,А я уж постараюсь, чтоб АминтаТуда пришел, и, может быть, не легчеМоя задача будет, чем твоя.Пойдем. Дафна. Иду. Не то ведь нашим деломСчитала я. Тирсид. Вот, кажется, Аминта.Да я не ошибаюсь: это он. Сцена III Аминта. Как хотел бы узнать я,Что же сделал Тирсид.Если ж он ничего не добился,На глазах у жестокойСам себя я убью.И коль гнев возбуждаетВ ней та рана, что в сердцеНанесла мне она,То понравится, верно,Ей кровавая рана, которуюСам я в сердце себе нанесу. Тирсид. Брось жалобы напрасные, Аминта.Хорошие тебе несу я вести. Аминта. Скорей, какие вести: жизнь иль смерть? Тирсид. Выздоровление и жизнь, но толькоПойти навстречу нужно им, Аминта.Мужчиной нужно быть, мужчиной смелым. Аминта. Какая смелость мне нужна и противКого? Тирсид. Коль находилась бы твояВозлюбленная средь дубравы, полнойЗверей свирепых и крутою цепьюСкал высочайших огражденной, ты быОтправился туда? Аминта. Я поспешил быТуда быстрее, чем на пляски в праздник. Тирсид. А если б у разбойников в пленуОна была, отправился б ты к ним? Аминта. Охотнее, чем жаждущий оленьК источнику. Тирсид. На большее здесь нужноОсмелиться. Аминта. Я бросился в поток бы,Что с высн гор, в дни таянья снегов,Стремительней несется. В пламя адаЯ бросился бы, если бы моглоТо место, где находится такоеПрелестное создание, быть адом.В чем дело? Тирсид. Слушай! Аминта. Слушаю. Тирсид. ТебяВозлюбленная Сильвия твояЖдет около источника ДианыОдна и обнаженная. ТудаОтправиться осмелишься ли ты? Аминта. Что слышу я? Ждет Сильвия меняОдна и обнаженная? Тирсид. Одна.С ней, впрочем, там и Дафна, но не бойся:Она-то наша. Аминта. Сильвия меня —Ждет обнаженной? Тирсид. Обнаженной, но… Аминта. О, горе мне, что значит «но»? Молчишь ты.Меня ты убиваешь. Тирсид. Но не знает,Что ты придешь… Аминта. Отравлена концомВся сладость предыдущего. Жестокий,С каким меня ты мучаешь искусством.Так кажется тебе, что не вполнеНесчастлив я, и хочешь увеличитьМои страданья ты. Тирсид. Коль ты поступишь,Как я тебе советую, то счастьяДостигнешь. Аминта. А каков совет твой? Тирсид. ВзятьТо, что тебе судьба предоставляетБлагоприятная. Аминта. Да не допуститВовек Господь, чтобы нарушил волюЯ Сильвии возлюбленной моей.Ей, правда, немила моя любовь,Но в том, что я люблю ее, виновенНе я, а красота ее виновна.Поэтому сказать могу я: всеЧто только в состоянии свершить,Я делаю чтоб угодить ей. Тирсид. Так.А если бы в твоей то было власти,Любить ее ты перестал бы, чтобыЕй угодить? Аминта. Амур не позволяетО том мне лаже и помыслить. Тирсид. Значит,Ее любил бы ты, хотя б и знал,Что этим оскорбляешь ты ее. Аминта. Нет, я б ее не оскорблял, но все ж быЛюбил. Тирсид. Ее любил бы против волиЕе? Аминта. Вот именно. Тирсид. Но почему жеТы против воли Сильвии боишьсяТо совершить, что ей самой же будетПотом приятно вспомнить? Аминта. Ах, на этоОдин Амур сумел бы за меняОтветить. Я ж пересказать не в силахТого, что в сердце у меня. Уж слишком.Хитер ты стал, Тирсид, и оттого,Что рассуждал ты много о любви.А у меня что в сердце, то в речах. Тирсид. Итак, идти ты не согласен? Аминта. Нет,Идти-то я хочу, но не туда,Куда ты думаешь. Тирсид. Куда ж? — Аминта. В могилу,Когда ты сделал для меня лишь то,О чем мне рассказал. Тирсид. Так пустяком тыСчитаешь это? Или полагаешь,Что Дафна подала б тебе советК источнику придти, когда б не зналаТех чувств, что в сердце Сильвии? Быть может,Она о них и знает, но не хочет,Чтобы другие ведали о том.Так если ты добиться положилСогласья Сильвии, ты, значит, ищешьТого, что ей совсем уж ненавистно.Но где ж тогда стремление твоеЕй угождать? И если ей приятней,Чтоб наслажденье получил ты силой,А не как милость, то тебе ль, безумцу,Противиться тому? Аминта. Но кто же мнеПоручится, что таково ееЖеланье? Тирсид. Неразумный, ищешь тыУверенности той, которой датьТебе ей не угодно и которойТы, значит, и не должен добиваться.Однако, кто ж поручится тебе,Что я неправ? А если б был я прав,Ты разве не пошел бы? НеразлучныУдача и опасность, но почетнейПогибнуть с мужеством, а не как трус!Молчишь ты, значит, побежден. Так пусть жеПослужит поражение твоеПричиною победы большей. В путь же! Аминта. Нет, подожди. Тирсид. Чего тут — подожди!Ведь знаешь сам, что время убегает. Аминта. Обдумать нужно: делать ли нам этоИ как. Тирсид. С тобой в пути мы остальноеОбдумаем: кто много размышляет,Во-век тот не исполнит ничего. Хор. Амур, какая школа,Какой учитель в силахЛюбви, науке трудной, научить —Чтоб думу изъяснитьМогла душа, на крылахТвоих взлетев под небеса от дола!Не ведает ЛикейТой тайны; деве мудройАфине доступ к нейЗакрыт, и не властнейВ нее и Феб проникнуть, златокудрый.Как учит Геликон,Так об Амуре онИ мыслит и вещает:Немного он речейАмуру посвящает,И нет огня ни в голосе, ни в них;Он до святынь твоихСвой ум не возвышает.Кто ж истинный учительЛюбви? Кто выразительЛюбовных дум? — Лишь ты!Ты дал и тем, кто мыслию просты,Чудес уразуменье,Которые в любовных письменахТы начертал, в прельстительных очах.Ты мыслям слуг усердныхСвоих даешь порою выраженьеВ словах прекрасных, верных;Иль одаряешь вдругИх странным и волшебным красноречьем.В тот час, как не изречь имРечь связную, их слов смущенных звук,Прерывистых, чуть слышных,Яснее говоритРечей учено-пышныхО пыле их желанья.Обычно и молчаньеМоления таит.Амур, пусть друг Сократова наследья.Пребудет книгам верен;Как изучал, намеренТак изучать и впредь яВо глубине прекрасных двух очейЛюбви науку с прежним суеверьем,И знаю я, что перьямПремудрейшим скорейИзменит рифма, чем моим, безвестнойРукой водимым по коре древесной. Интермедий II Великие любви законы. СвязьСвященная, которую людскиеСердца соединяет чистый пыл;Искусный узел, что не разрешилДосель никто, и нити дорогиеИ крепкие; ярем, что все, склонясьПод ним в свой час, за, нежность восхваляют;Вы, силою которых управляетЕдиный дух телами двух людей,И, наслаждаясь, смертные желаютДруг друга до своейКончины горькой; свет и украшеньеКоротких жизни дней;Мир, радость, зла высокое забвеньеВ вас к Божеству сокрыто приближенье. АКТ IIIСцена I Тирсид. О, девушка жестокая! О, триждыНеблагодарный пол! Зачем, природа,Запечатлевши нежным благородствомНаружность женщины, в нее ты сердцеБесчувственно-надменное вложила!Ах, бедный! Он себя уже, быть может,Убил! Его разыскивал я долгоТам, где оставил, и окрест, но дажеСледа нигде, не видел. Расспрошу-каТех пастухов я, что сюда идут.Не видели ль Аминту вы, друзья,Известий не имеете ль о нем? Хор. Мне кажешься взволнованным ты; что жеС тобою приключилось? Отчего,Скажи нам, пот и бледность на лицеТвоем растерянном? Тирсид. Боюсь, случилосьНесчастие с Аминтой. Вы егоНе видели? Хор. Не видели с тех пор,Как он с тобой ушел. Чего ж, однако,Ты опасаешься? Тирсид. Того, что онУбил себя. Хор. Убил себя? Но что жеПричиною тому могло бы быть? Тирсид. Любовь и ненависть. Хор. Чего не в силахСоделать два врага могучих, еслиМежду собою заключить союзСлучится им! Но говори яснее. Тирсид. Любил чрезмерно Сильвию он, нимфу,И был чрезмерно ею ненавидим. Хор. Поведай, что ж произошло меж ними?Здесь, по дороге, многие проходят,И кто-нибудь, быть может, об АминтеИзвестие доставит, а, быть может,И сам он подойдет меж тем. Тирсид. ОхотноПоведаю о всем я, так как было бНесправедливо, чтобы неизвестнойНеблагодарность черная такаяОсталась. От меня Аминта знал,Что вместе с Дафной Сильвия пойдетК источнику купаться. ПобуждаемМоей, увы, лукавой речью, онОтправился туда, колеблясь. Вдруг,Когда источник был от нас уж близок,Услышали мы крики, плач и ДафнуУвидели, зовущую на помощь.Она, лишь нас заметила — «Бегите, —Нам крикнула, — на Сильвию напали!Вперед влюбленный бросился АминтаПантерой, я за ним, и меж кустовУвидели мы девушку нагую,Привязанную к дереву. КосматыйСтоял сатир пред нею и узлыПоследние затягивал. ОнаПыталась защищаться, но, конечно,Напрасно. Дротик выхватив, АминтаК сатиру устремился, я ж набралБольших камней — и, жертву бросив, быстроВраг убежал. Когда сатир исчезВ лесу, взор жадный обратил АминтаНа члены те прекрасные, что цветомИ нежностью подобны были сливкам,Дрожащим в кувшине, — и я заметил,Что щеки вспыхнули его. Но, скромноПриблизившись, он молвил ей: «ПростиТы, Сильвия, рукам моим: коснутьсяТвоих лилейных членов принуждаетНеобходимость их; тебя хочу яОт уз освободить, и да не будетТебе в обиду милость, что судьбаДарует этим мне». Хор. Слова такиеСмягчить могли б и каменное сердце.Но что ж сказала нимфа? Тирсид. Ничего.Лишь взор, презренья полный и стыда,Потупила и, как могла, стараласьГрудь «нежную прикрыть. Узлы волос,Что голову к стволу ей прикрепляли,Распутывать он начал, говоря:«Ах, недостоин столь прелестных узСтоль грубый ствол! Своим прикосновеньемКак оскорбить осмелилась, кора,Волос ты этих нежность?» Вслед за темОн развязал ей руки, что к стволуЕе же поясом прижаты были,Потом нагнулся, чтоб освободитьЕй Ноги, оплетенные ветвямиЗелеными, но Сильвия емуСказала гордо: «Отойди, пастух.Я — спутница охотницы Дианы,И ноги развязать сама сумею». Хор. О, как надменно сердце этой нимфы!За благородное деянье — этоОтплата незаслуженная. Тирсид. ОнПрочь отошел почтительно и дажеВзор отвратил, отказываясь самОт наслажденья, чтоб отнять возможностьУ ней — в том наслажденьи отказать.Я, скрытый за кустом, все это слышалИ видел, и хотел уже окликнутьЕго, но удержался, — и внезапноУвидел вещь еще необычайней.Едва, ценой усилий долгих, нимфаОт пут тугих освободила ноги,Как, не сказав Аминте на прощаньеНи слова, мигом бросилась бежать,Как вспугнутая лань, хоть и былаИзвестна ей почтительность Аминты,И нечего его бояться было. Хор. Зачем же нужно было ей бежать? Тирсид.Обязанной она хотела бытьЛишь бегству своему, а не любвиПочтительной другого, — этим такжеСвою неблагодарность обнаружив. Хор. Что ж тут он сделал, что сказал тут, бедный? Тирсид. Не знаю. Злым предчувствием волнуем,Я побежал за Сильвией, ееЖелая удержать, но уж не могЕе догнать; а возвратясь, АминтыНа прежнем месте больше не нашел я.Предсказывает сердце мне несчастье:Я знаю, он хотел себя убитьИ до того. Хор. В обычае у всехВлюбленных угрожать самоубийством,Но редкие угрозу выполняют. Тирсид. Боюсь я, что из этих редких он! Хор. Надежды не теряй. Тирсид. Хочу в пещеруОтправиться я к мудрому Эльпино:Туда ведь часто заходил Аминта,Когда хотел он горькие своиЗабыть страданья, слушая свирель,От пения которой молокомСтруятся реки, каплет мед с деревьев,И камни с гор свергаются в долину,Чтоб ни единый звук не проронить. Сцена II Аминта. Поистине, безжалостной былаТвоя, о, Дафна, жалость в миг, когда тыМой дротик удержала, ибо смертьТем тяжелее будет мне, чем дальшеОткладывать я буду смертный час.И вот теперь пытаешься зачемТы доводами разными утешитьМеня? Чего боишься ты? Того,Что я с собою кончу? Было б этоЛишь благом для меня! Дафна. К чему, Аминта,Отчаяваться! Сильвию я знаю:Лишь стыд, а не жестокость, побудилЕе бежать. Аминта. Отчаянье — спасенье,Надежда — гибель мне! А все же корниПытается, увы, она пуститьК моей груди, и это потому,Что жив еще я до сих пор. А есть лиЗло большее, чем жизнь, для несчастливцев,Как я? Дафна. Живи, живи, Аминта бедный.Сноси свое несчастье терпеливо,И счастья ты дождешься: обладаньеТой красотой, что в наготе ты видел,Тебе наградой будет. Нэрина. О, зачемЯ вестницею горя быть должна?Перенесешь ты как, Монтано бедный,Рассказ о том, что с Сильвией твоей,Единственною дочерью случилось?Отец несчастный, — ах, уж не отец. Дафна. Мне чей-то голос слышится печальный. Аминта. Я слышу имя, что мне ранит слухИ сердце, имя Сильвии, но ктоЕго упоминает? Дафна. То Нэрина,Любимая Дианой нимфа, чьиГлаза и руки так красивы, все жеДвижения изящества полны. Нэрина. А все же лучше, если он узнаетПро то и позаботится, чтоб былиКак должно, преданы земле останки,Коль их найдут. Ах, Сильвия, твой жребийЖесток! Аминта. Что говорит она? Нэрина. О, Дафна! Дафна. О чем, про Сильвию упоминая,Сама с собой ты речь ведешь, Нэрина?Что потрясло тебя так глубоко? Нэрина. Ах, то одно ужасное событие. Аминта. О, горе мне! Что это за событье?Я чувствую, я чувствую, что сердцеМое охладевает, и лишаюсьЯ разума. Жива она? Дафна. Об этомСобытии ужасном расскажи нам. Нэрина. Зачем должна я вестницей такогоНесчастья быть! Но рассказать о немЯ все ж должна вам. В хижину моюЯвилась нынче Сильвия нагая.Она мне объяснила, что томуПричиной послужило. И, одевшись,В дубовый лес отправиться меняС собою пригласила: там былаНа этот час назначена охота.Я с ней туда отправилась. ЗасталиТам множество собравшихся мы нимфОхотниц. Углубившись в лес, мы вскореУвидели, как выскочил из чашиОгромный, с опененной пастью волк.Вмиг Сильвия стрелу на тетивуВзложила лука, данного ей мною,И волку в голову попала тоюСтрелой. Он в чащу бросился назадИ, дротиком махая, вслед за нимСтремглав помчалась Сильвия. Аминта. НачалоЗловещее! Скорей — каков конец? Нэрина. Я поспешила с дротиком другимЗа нею, но она почти сейчас жеИз глаз пропала. Все же продолжалаЗа нею, по следам ее, бежать я,И в самую проникла глубь дубравы.Там дротик Сильвии нашла в траве я,Невдалеке ж белело покрывало,Которое ей на голову яСама надела перед тем. ВокругОглядываясь, несколько волковУвидела я в стороне. Лизали‘ Они траву, запятнанную кровью,А между ними на траве лежалиКакие-то обглоданные кости.На счастие мое, своей добычейТак были волки заняты, что яОсталась незамеченною имиИ невредимой вспять ушла, полнаИ жалости, и страха. Это все,Что о несчастной Сильвии могу яПоведать вам. А вот и покрывало. Аминта. Иль, нимфа, кажется тебе, что малоСказала ты? О, кровь! О, покрывало!О, Сильвия, тебя уж нет в живых! Дафна. Ах, бедный. Весть твоя его сразила.Не умер ли он? Нэрина. Нет, он дышит: этоЛишь забытье; вот он приходит в чувство. Аминта. Почему ты, о, горе,Не убило меня?Или хочешь ты, чтоб за тебяТо свершил я своею рукою?Что ж, поверь, что онаУж сумеет о том позаботиться.Ждать мне нечего больше,До предела несчастьяЯ достигнул, увы!Дафна, Дафна, зачем тыУдержала мой дротик!Не услышав мучительной вести,Как я сладко бы умер тогда!Но в тот миг отказалаТы мне в этом, а нынеДало небо свершитьсяВеличайшей беде,Чтоб избегнуть не мог яИз скорбей ни единой.Но теперь уж оноУмереть мне позволит,Перестань же мне в этом препятствовать. Дафна. Подожди умиратьТы до срока, когдаВ смерти Сильвии сам убедишься! Аминта. В чем я должен ещеУбеждаться? ДовольноУж я ждал слишком долго,Слишком многое я услыхал. Нэрина. Ах, зачем не родиласьЯ немою. Аминта. Дай, нимфа,Мне ее покрывало.Пусть со мною оноБудет в кратком путиДо могилы. И пусть жеВидом милым своимУвеличит оноМуки сердца: ведь, значит,Слишком малы они, раз я долженУвеличить их, чтоб умереть. Нэрина. Дать или отказать? Но так печальнаЦель, для которой хочет получитьОн покрывало, что, хотя и жалкоМне бедного, все ж отказать должна, я. Аминта. Ах, жестокая! В часСтоль тяжелый решиласьОтказать ты мне в даре столь малом.Снова в этом судьбу яВижу злую мою.Уступаю я, — пусть покрывалоУ тебя остается.Будьте счастливы. БольшеНе вернусь я назад. Дафна. Ах, постой же, постой жеГоре! Что за безумье!Охватило его! Нэрина. Так быстро он бежит, что вслед за нимНам не угнаться. Буду продолжатьСвой Путь. Пока, -быть может, будет лучшеНесчастье скрыть от бедного Монтано. Хор. Куда он, безрассудный?Чтоб сердце благородное смягчить,Достаточно быть верным и любить.Достичь не так уж трудноЖеланного — служением усерднымАмуру, коль любимым хочешь быть:Не значит ли любить — быть милосердным?Влюбленным же случалось по путиИ славу обрести. Интермедий III В стране, где нет ни лета, ни зимы,В лучах, среди сапфиров тверди вечной,Счастливы и беспечныИз века в век танцуем, боги, мы.Но, благостью влекомые высокой,Сошли в театр, что ныне вам открыт,Мы с неба, чтоб могли выНа новый и красивыйНаш танец посмотреть, — здесь, где звучитСогласно музыка, и тешат окоОгни, блестящие из полутьмы. АКТ IVСцена I Дафна. Пусть ветер унесет со злою вестью,Что о тебе распространилась здесь,Твои невзгоды прошлые и те,Что могут угрожать тебе. Жива тыИ невредима, слава Богу! Я жеТебя уж мертвою считала: такМеня своим рассказом напугалаНэрина. Быть бы лучше ей немой,А кой-кому не худо б быть глухим! Сильвия. Опасность велика была. НэринаМогла меня и мертвою считать. Дафна. Могла считать, не говоря об этом!,Но расскажи мне, как же удалосьТебе спастись? Сильвия. Я, следуя за волком,В лесную чащу углубилась. ТамЕго внезапно потеряла яИз виду. Я уж думала вернутьсяНазад, как вдруг увидела опятьТого же волка (а узнала яЕго по той стреле, которой раненОн мною был близ уха). Вместе с нимУвидела я несколько другихВолков; они собралися вокругУвитого животного (какого —Не разглядела я). Как видно, волк,Мной раненый, узнал меня и с пастьюОкровавленной побежал ко мне.Без страха я противника ждала,Размахивая дротиком (тебеИзвестно, что владею им я ловко).Однако, в волка дротик мой метнувши,Я промахнулась. Уж не знаю, ктоВиновен в том, судьба иль я сама,Но вместо зверя в дерево попал он;Меж тем, был разъяренный волк так близок,Что лук не мог уж пользы принести мне.Тогда бежать я бросилась. Бегу,А он за мною следом. Тут как разСлучайно развязалось покрывало,Что было у меня на голове;По ветру развеваяся, оноЗа сук древесный зацепилось. ВдругЯ чувствую, — удерживает что-тоМеня. Хочу из страха перед.смертьюУдвоить скорость бега я, но сукМеня не отпускает. Наконец,Я покрывало сбросила. Тут страхТак ноги окрылил мои, что волкМеня нагнать не смог уж. НевредимойЯ выбежала из лесу; в селенье жВернувшися, я встретила тебяВзволнованной и удивилась, видя,Что появлением удивленаМоим ты. Дафна. Горе мне! Ты вот жива,А он уж нет. Сильвия. Как? Ты жалеешь, Дафна,Что я жива? Меня ты ненавидишь? Дафна. Что ты жива, я рада; мне горькаДругого смерть. Сильвия. О чьей же говоришьТы смерти?! Дафна. Бедного Аминты. Сильвия. Ах!Но как же умер он? Дафна. Не знаю как,И не вполне уверена я в смертиЕго. Я лишь предполагаю это. Сильвия. Скажи мне, Дафна, что же было смертиЕго причиной? Дафна. Смерть твоя. Сильвия. ТебяЯ не пойму. Дафна. Жестокое известьеО гибели твоей он услыхал,Ему поверил он, и эта вестьЕго убила. Сильвия. Дафна, подозреньеТвое неосновательным таким жеОкажется, каким уж оказалосьТвое предположенье, что мертва я.Ведь жизнь свою все сохранить стремятся. Дафна. Ах, Сильвия, не знаешь, значит, ты,С какою силою огонь любвиВ людской груди пылает, если толькоГрудь не из камня, как твоя. Коль знала бТы это, полюбила б ты того,Кому была дороже самой жизни(А в этом убедиться я могла).Я видела, когда ты убежала,Жесточе тигра поступив (хотяДолжна бы ты была обнять Аминту),Я видела, как он свой острый дротикВ отчаяньи в свою направил грудь.Уже пронзило острие одежду,Самой груди коснулось и в кровиОкрасилось ее; пронзило б такжеОно и сердце, что пронзила ты,Когда б, схвативши за руку безумца,Я не успела помешать томуСвершиться. Но — увы! — ведь случай этотДля горя и отчаянья Аминты,Быть может, был лишь легким испытаньем,Которое железу показалоПуть, что потом прошло оно свободней. Сильвия. Что говоришь ты? Дафна. А когда услышалОн весть о том, что нет уже тебяВ живых, я видела, как он от скорби .Лишился чувств. Затем, очнувшись, онВ безумьи убежал, намереваясьПокончить с жизнью; и себя, наверно,Убьет он. Сильвия. В этом ты убеждена? Дафна. Не сомневаюсь. Сильвия. Горе мне! И ты,Последовав за ним, не помешалаЕму свершить то! Горе мне! ПойдемЕго искать. Коль умереть хотел он,Узнав о гибели моей, то долженОн жить теперь, раз я жива. Дафна. За нимЯ бросилась, но он бежал так быстро,Что скоро потеряла и егоИз виду; и все поиски моиНапрасны были.. Где ж его ты хочешьИскать? Сильвия. Ах, я, несчастная! Ведь еслиЕго мы не найдем, то он умретИ будет самого себя убийцей! Дафна. Жестокая, тебе завидно разве,Что славы лишена ты быть егоУбийцею? Так делом рук своихТы, стало быть, конец не почитаешьЕго печальный? Так утешься ж: еслиОн умер, то из-за тебя, и тыЕго убила! Сильвия. Горе мне! ЗачемТерзаешь ты меня и горечь скорбиО гибели безвременной егоУсугубляешь ты, напоминаяМне о жестокости моей! ЕеЯ лишь благопристойностью считала!Лишь ею и была она; но толькоСтрога была я слишком и теперь,Понявши это, каюсь. Дафна. Что я слышу!Ты сжалилась? В своем ты сердце жалостьПочувствовала? Что я вижу! Ты,Такая гордая, ты плачешь? Что же,Скажи мне, слезы вызвало твои?Любовь? Сильвия. Нет, не любовь, а только жалость. Дафна. Но жалость так же о любви вещает,Как молния о громе. Хор. Часто с цельюПробраться в сердце девичье, кудаСтыдливость целомудренная ейВойти не разрешает, принимаетЛюбовь вид вестницы своей, своейСлужанки — жалости, и вот, проникнувТуда под той личиной, остаетсяОна неузнанною для душиНеопытной. Дафна. Лишь слезами любвиБыть могут слезы эти. Ты молчишь?Ты любишь, Сильвия! — Но уж напрасно.Амур, ниспосылаешь справедливоТы это наказанье ей! О, бедныйАминта! Как пчела, ужаля, жизньюСвоей за это платится, так сердцуЖестокой смог ты рану нанестиЛишь смертью. Если бродит в этот часТвой дух, лишенный тела, между нами, —Как полагаю я, — узри же слезыЕе и насладися ими. Ты,Живя, любил, а, умерев, любим;И, коль судьба была твоя любимымЛишь после смерти быть, и коль продатьЖестокая любовь свою хотелаТебе лишь дорогой такой ценой,Высокую ты эту плату дал ей,Ее любовь купив своею смертью. Хор. Да, для того, кто эту плату дал,Она была уж слишком высока,А для того, кто получил ее,Ока и бесполезна и бесславна. Сильвия. О, если б жизнь могла ему купить яСвоей любовью или жизнью дажеСвоей, раз он погиб из-за меня! Дафна. Но поздно ты разумной стала, поздноТы милосердной стала; уж теперьЕго вернуть ничто не может к жизни… Сцена II Эргасто. Настолько сердце жалостью и скорбьюМое полно, что я уж не могуНи видеть ничего, ни слышать, что быНе устрашало и не удручалоМеня. Хор. Несет какую весть нам этотПастух? он очень, кажется, взволнован. Эргасто. Несу я весть прискорбную, что нетВ живых уже Аминты. Сильвия. Горе мне! Эргасто. Пастух, столь благородный, столь красивый,Что ни один из пастухов окрестныхСравниться с ним не мог бы, столь любимыйИ нимфами, и музами, погибПочти ребенком — и какою смертью! Хор. Поведай все нам, чтоб с тобою вместеНесчастье то оплакать мы могли. Сильвия. Почему подойти не решаюсь и,Чтоб услышать о том, что должнаВсе ж услышать? О, сердце,О, жестокое сердце мое,Что тебя устрашает!Так иди же навстречуТы тому, что поведатьЭтот хочет пастух, и жестокостьТы свою обнаружи тогда.Для меня тяжелее,Чем ты, может быть, думаешь,То, о чем рассказатьТы им хочешь, пастух;Твой рассказ принимаюЯ, как должную кару:Так не скрой от меня тыНичего из того, что случилось. Эргасто. Я верю, нимфа, горю твоему:Ведь слышал я, как перед смертью нежноТвое он имя, бедный, произнес. Дафна. Так начинай же грустный свой рассказ. Эргасто. Внемлите ж мне. Я на вершине былХолма и птицам расставлял силки,Как вдруг Аминту увидал; поспешноНевдалеке прошел он от меняВзволнованный и даже не ответилНа оклик мой. Догнав Аминту, яЕго остановил тогда, и мнеСказал он: «Я прошу тебя, Эргасто,Мою исполнить просьбу. Не мешайМне в том, что я намереваюсь сделать,И клятвой страшной в этом поклянись».И я (кто б мог предвидеть, что случится?)Поклялся страшной клятвою, призвавшиВ свидетели ее Гекату, ПанаИ Феба; он привел меня затемК отвесному обрыву. Вниз взглянувши,От страха отступил назад я, он же,Заметив это, улыбнулся, чемМеня немного успокоил. ТутСказал он мне: «Так расскажи же нимфамИ пастухам о том, что ты увидишь».Взглянув же вниз с обрыва, он прибавил:«Если б острые зубы волковПредо мною здесь были,А не этот обрыв,Я б хотел, чтобы, тело,Это бедное тело,Растерзали они,Раз она так погибнуть могла,Но я в этом не властен,И не хочет мне небоОказать эту милость;Изберу же дорогу,Что все ж будет короче других.За тобою я следую, Сильвия,И с тобою я буду,Коли это. позволишь ты мне.Я бы умер с восторгом,Если б знал, что наверноТвоего не нарушу покоя,И что, с жизнью расставшись,Ты свой гнев позабыла.О, несчастная Сильвия,За тобой я иду».И это произнесши, он с обрываВниз головою бросился, а яОт ужаса остался недвижимым. Дафна. Несчастный! Сильвия. Горе мне! Хор. Но почему, жеТак поступить ему не помешал ты?Иль удержать от этого тебяМогли те клятвы, что ему.ты дал? Эргасто. Ничуть. Я ими пренебрег: всегдаВедь в случаях таких бессильны клятвы,безумное намеренье егоПонявши, ухватился я рукоюЗа этот пояс из тафты индийской,Что он носил. Но, видно, предреклаЖестокая судьба ему погибель;Стремительно рванулся он, и поясРазорванный остался у меняВ руках. Хор. Но что же стало с бедным теломЕго? Эргасто. Не знаю. Посмотреть боялсяОт жалости и ужаса я вниз,Чтоб там Аминту не увидеть, на смертьРазбившимся. Хор. О, ужас небывалый! Сильвия. Ах, я верно из камня,Коли это известиеНе убило меня.Если жизни лишила АминтуВесть о том, что погиблаТа, которой он был ненавидим,Не должна ль тем вернееЖизнь отнять у меняСмерть того, кем была так любима я?Пусть ей в этом помогутСила скорби моей, иль железо,Или этот вот пояс;Своего ведь хозяина милогоЛишь затем ты покинул,Чтобы мне отомститьЗа лихой его жребийИ несчастную строгость мою.Я б должна была бытьВ этом мире подругой Аминты;Но коль раньше того не хотела я,Пусть же буду в адуЯ сопутницей верной его. Хор. Утешься, бедная; в несчастьи этомОдна судьба виновна лишь, — не ты. Сильвия. О ком плачете вы,Пастухи? Коль моеОпечалило горе вас, — знайте,Незаслужено мнрй состраданье,Ибо было оноМне самой незнакомо.Если ж плачете вы об Аминте,Слезы — знак слишком малыйДля той скорби, котораяСтоль великой достойна бедыРади Бога, и тыОсуши свои слезы, о, Дафна.И прошу: из участья(Не ко мне, а к тому,Кто достоин его),Помоги отыскатьМне несчастного телоИ его погребенью предать.Ведь меня удержатьТолько эта забота и может-От того, чтобы с жизньюНе покончила тотчас же я.Пусть хоть этим поступкомЗаплачу я АминтеЗа любовь, что питал он ко мне.Хоть мои нечестивые рукиМогут дело благоеОсквернить, все ж оно,Знаю, будет Аминте приятно:Доказал ведь он смертью своею,Как меня горячо он любил. Дафна. Готова в том тебе я пособить,О смерти ж думать больше не должна ты. Сильвия. До сих пор я, жестокая,Для себя лишь жила,А теперь для Аминты прожитьОстальную бы жизнь я хотела;Но коль этого сделатьУж нельзя, буду жить яДля холодного тела его;А окончив обряд погребальный,Я окончу и жизнь.Прошу тебя, пастух, путь укажи намК подножию обрыва. Эргасто. НедалекоНаходится обрыв отсюда. ВыИдите лишь по этой вот дороге. Дафна. Пойдем, дорога эта хорошоЗнакома мне. Сильвия. Прощайте ж, пастухи,Прощайте же, ручьи, холмы, леса,Прощайте. Эргасто. По ее словам не трудноПонять, что приготовилась онаРасстаться с этой жизнью навсегда. Хор. Амур, друг мира! Уз незримо-властныхСкрепитель ты, а смерть — их расторжитель!Восторжествуй над торжеством ее:Свяжи навеки две души прекрасныхИ не отвергни землю, как обитель,Тем небо на нее переселя.Верь! небо заменит тебе земля:Лишь возврати покой в сердца, властитель,И тысячи безумств, источник мук,Из них ты изгони — и вечный кругИзо всего, что преходяще было,Созижди ты божественною силой. Интермедий IV Влюбленные печальные, пораНа ложе отдохнуть вам до утра!Уж солнце потухает,Ночь маки и фиалки рассыпает!Безмолвия и сна приходит час;А если спать не могут мысли в вас,Пусть хоть слегка утишитСпокой’ствие ночное вашу грустьГлубокую, и пустьЗаря и месяц. плач ваш не услышатСокройтесь же, молчание храня,Амура слуги верные. До дняГрядущего бог Пан вас отпускает АКТ V Эльпино.Поистине, законы, по которымСвоим отвека управляет царствомАмур, — не жестоки! Его деянья,Что мудрости исполнены незримой,Напрасно осуждают. О, с какимИскусством по неведомым путямВедет он человека, чтобы в райЛюбви его привесть, — и там егоОн окружает радостью, тогда какЛишь гибели несчастный ожидал.Так и Аминта горестный вершиныДостиг блаженства, бросившись с обрыва.Счастливец! И тем более ты счастлив,Что мнил дотоль себя несчастней всехИ мне питать надежду, значит, можно,Что все же та красавица, в улыбкеКоторой скрыт жестокости ееКлинок смертельный, — можно лишь мечтать,Что состраданьем истинным онаСердечные те раны исцелит,Которые притворным милосердьемДавно уже она мне нанесла. Хор. Сюда идет Элышно мудрый. ОнТак об Аминте говорит, как будтоТот жив и даже счастлив. Как судьбаВлюбленных жестока! Иль он, быть может,Считает, что влюбленных счастье в том,Чтоб пробудить в груди любимой жалостьСвоею смертью; значит, ты, Эльпино,Любви блаженством это называешь!Того же ты желаешь и себе? Эльпино. Да успокойтесь же, друзья. ИзвестьеО том, что нет в живых Аминты, ложно. Хор. Ужели это верно? Как ты насУтешил! Так неправда, что с обрываОн бросился? Эльпино. Нет, правда; но счастливымЕго паденье оказалось. НынеПокоится в объятиях он нимфыВозлюбленной, что столь же милосердаТеперь к нему, сколь ранее былаНемилосерда. Слезы на глазахОна его прекрасных осушаетСвоими поцелуями. ТеперьИду я за Монтано, чтобы к нимЕго привесть; ведь лишь его согласьяНедостает, чтоб навсегда скрепитьСоюз их. Хор. Одинаковы года их,Как и желанья. Добрый же МонтаноДавно хотел иметь внучат, чтоб ихВеселием свою украсить старость.Однако-ж, расскажи, Эльпино, чтоСпасло Аминту? Эльпино. Расскажу охотноЯ обо всем. Недавно вдоль подножьяКрутого и высокого холмаС Тирсидом шел я из моей пещеры.О той мы размышляли с ним, что сетьюСвоею нас обоих уловила,Сперва — его и уж затем — меня;И сравнивал тогда его свободуСо сладким я пленением своим.Вдруг крик над нами прозвучал, и мыУвидели, поднявши взор, как кто-тоС вершины бросился и через мигУиал на землю. Но у склона росТерновник и, с растеньями другимиПереплетясь ветвями, как бы сетьШирокую вдоль кручи протянул.В нее-то незнакомец и упал,И хоть ее он тяжестью своеюПрорвал, она его паденье все жеСмягчила. Поспешив к нему, узналиМы в нем Аминту и оцепенелиОт ужаса и горя, так как онКак мертвый распростерт был меж кустов.Но убедившись в том, что он не умер,А, может быть, и не умрет, мы скорбьСвою умерили. Здесь рассказалМне мой сопутник о любви несчастнойАминты. Привести его в себяЧас целый мы старались тщетно. ТутК нам подошел Альфесибей, что ФебомИскусству врачеванья был научен(За ним послать успели мы уж раньше).Пришли с Альфесибеем вместе ДафнаИ Сильвия: они искали трупАминты, как потом от них узнал я.Как только Сильвия перед собойУвидела Аминту, что, недвижноВ траве лежал бледней фиалки белой,То как вакханка бросилась к нему,Крича и в грудь прекрасную себеУдары нанося, а, добежавши,На тело бедного она упала,Своим лицом к его лицу приникнув,К его устам прижав свои уста. Хор. Стыдливость, значит, удержать ееУж не могла. Эльпино. Лишь слабую любовьСтыдливость может удержать; но слабойУздой она бывает для любвиМогучей. Принялась лицо АминтыХолодное слезами орошатьТут Сильвия, и, возвращенный к жизниИх нежной силой, он открыл глаза.Но вырвалось из уст его одноПечальное: «о горе». Этот возглас,С дыханьем Сильвии смешавшись, принятЕе устами был, — и прояснилосьТут вмиг лицо Аминты. Кто бы могВлюбленных счастье описать, когдаОдин другим они, казалось, жили!Его поймет лишь тот, кто испыталАмура мощь, но рассказать о немНельзя. Хор. Аминта, стало быть, здоров? Эльпино. Вполне здоров, коль не считать ушибовИ ссадин нескольких; но не о томАминта думает. Он, доказавшийНа деле, как сильна его любовь,Любви вкушает сладостную негу,Что прежние страдания егоЛишь сладостнее сделали. Прощайте ж:Ведь должен я Монтано отыскать. Хор. Действительно ли можноВсе, что Аминта выстрадал, любя,И плача, и скорбя,Соделать сладким сладкою наградой? —Не знаю. Все ж мне большего не надо,Амур, когда не ложно,Что после тяжких днейНам счастие дороже и милей.Других влюбленных награждай страданьяТы счастием таким;Моленьям же моимМоя доступней нимфа, ожиданьяЛишь милосердный’ назначая срок.Не омрачает рокНег наших темной тучею мученья:Сначала нежное пренебреженьеИ нежностью исполненный отказ,Там — миг сопротивленья —И мира возродительного часВенчает наслажденье. Эпилог Венера.От сферы неба третьего сошла я,Его царица и богиня, чтобыНайти Амура, сына моего.Он, сидя на коленях у меня, —Нечаянно иль с умыслом, не знаю, —Стрелою золотой меня внезапноВ грудь ранил; тут, бояся наказанья,Он убежал и больше не являлся.Меж тем я, любящая мать, на милостьДавно уж преложила гнев и сынаВезде ищу, но не нашла егоЯ ни в одной из всех небесных сферНедвижных и вращающихся, так чтоОсталось лишь у вас, любезных смертных,Мне поискать проказника. Меж вамиЯ, женщины прелестные, егоНайти надежды не питаю, ибоХоть часто он вкруг вас резвится, частоСтучится в сердце к вам, прося приюта,Но вашей неприступностью жестокойНавек вы от него ограждены.Мне думается, он средь вас, мужчиныУчтивые, в сердца которых доступВсегда ему открыт. И вот, друзья,К вам с просьбой обращаюсь я, скажите:Где сын мой? Будет сладкий поцелуйТому наградой, кто мне это скажет;А тот, кто приведет его ко мне,Получит то, что слаще поцелуя,То, более чего бы не моглоВам дать и все могущество Амура.Скажите же: где сын мой? Вы молчите?Быть может, не узнали вы его?Быть может, спрятал крылья он оставилКолчан и лук и пышные одежды?Так я вам укажу его приметы,И уж тогда легко сказать вам будет,Встречали вы его ль нет. Хоть старецГодами он и мудростью, но с видуРебенком кажется и, как ребенок,Всегда в движеньи. Кудри золотыеНа лоб его спадают. На щеках —Румянец огненный. В его глазахУклончивых — и смех и слезы. НежнымИ ясным голосом он держит речиЛаскающие. Но в его беспечнойВеселости сокрыто вероломство.Вступив смиренным пилигримом в сердце,Час от часу властней он и надменнейСтановится, привычных выгоняетХозяев он и новых приглашаетИ, как тиран, преследует всех тех,Кто замыслам противится его.Теперь, когда я точно описалаАмура вам и вид и нрав, скажите ж:Где сын мой? Вы молчите? Так, безумцы,Присутствие Амура между вамиВы скрыть воображаете? Напрасно!Предупреждаю вас, что скоро силаПроявится его в словах, в очах,Во всем обличьи вашем, и тогдаВполне вы уподобитесь тому,Кто, на груди замыслив скрыть змею,Внезапно выдал криками и кровьюЕе присутствие. Но раз найти яЗдесь, видно, сына не смогу, то прежде,Чем на небо вернуться, я отправлюсьЕго искать в других местах земли.
