Стихи Сергея Гандлевского

Неудачник. Поляк и истерик,Он проводит бессонную ночь,Долго бреется, пялится в теликИ насилует школьницу-дочь.В ванной зеркало и отраженье:Бледный, длинный, трясущийся, взявДамский бабкин на вооруженье,Собирается делать пиф-паф.И — осечка случается в ванной.А какое-то время спустя,На артистку в Москву эта АннаПриезжает учиться, дитя.Сердцеед желторотый, сжимаюВ кулаке огнестрельный сюрприз.Это символ? Я так понимаю?Пять? Зарядов? Вы льстите мне, мисс!А потом появляется Валя,Через месяц, как Оля ушла.А с течением времени Галя,Обронив десять шпилек, пришла.Расплевался с единственной ЛюдойИ в кромешный шагнул коридор,Громыхая пустою посудой.И ушел, и иду до сих пор.Много нервов и лунного света,Вздора юного. Тошно мне, бес.Любо-дорого в зрелые летаЗлиться, пить, не любить поэтесс.Подбивает иной Мефистофель,Озираясь на жизненный путь,С табурета наглядный картофельПо-чапаевски властно смахнуть.Где? Когда? Из каких подворотен?На каком перекрестке любвиСильным ветром задул страх Господен?Вон она, твоя шляпа, лови!У кого это самое больше,Как бишь там, опереточный пан?Ангел, Аня, исчадие Польши,Веселит меня твой талисман.Я родился в год смерти Лолиты,И написано мне на родуРаз в году воскрешать деловитоНаши шалости в адском саду.«Тусклый огнь», шерстяные рейтузы,Вечный страх, что без стука войдут…Так и есть — заявляется Муза,Эта старая блядь тут как тут. 1992

Вот когда человек средних лет, багровея, шнуркиНаконец-то завяжет и с корточек встанет, помедля,И пойдет по делам по каким позабыл от тоскиВообще и конкретной тоски, это — зрелище не дляСлабонервных. А я эту муку люблю, однолюб.Во дворах воробьев хороня, мы ее предвкушали,И — пожалуйста. «Стар я, — бормочет, — несчастлив и глуп.Вы читали меня в периодике?» Нет, не читалиИ читать не намерены. Каждый и сам умудренКилометрами шизофрении на страшном диване.Кто избавился, баловень, от роковых шестерен?(Поступь рока слышна у Набокова в каждом романе.) Раз в Тбилиси весной в ореоле своем голубомЗнаменитость, покойная ныне, кумир киноведов,Приложением к лагерным россказням вынес альбом —Фотографии кровосмесителей и людоедов.На пол наискось выскользнул случаем с пыльных страницПозитив в пол-ладони, окутанный в чудную дымкуПростодушия, что ли, сияния из-под ресниц…— Мне здесь пять, — брякнул гений. Мы отдали должное снимку.Как тебе наше сборище, а, херувим на горшке?Люб тебе пожилой извращенец, косеющий с первой?Это было похлеще историй о тухлой кишкеИ о взломе мохнатого сейфа. Опять-таки нервы.В свете вышеизложенного, башковитый тростник,Вряд ли ты ошарашишь читателя своеобразьемИ премудростью книжною. Что же касается книг,Человека воде уподобили, пролитой наземь,Во Второй Книге Царств. Он умрет, как у них повелось.Воробьи (да, те самые) сядут знакомцу на плечи.Если жизнь дар и вправду, о смысле не может быть речи.Разговор о Великом Авось.

Все громко тикает. Под спичечные маршиВ одежде лечь поверх постельного белья.Ну-ну, без глупостей. Но чувство страха старшеИ долговечнее тебя, душа моя.На стуле в пепельнице теплится окурок,И в зимнем сумраке мерцают два ключа.Вот это смерть и есть, допрыгался, придурок?Жердь, круговерть и твердь — мученье рифмача…Нагая женщина тогда встает с постелиИ через голову просторный балахонНаденет медленно, и обойдет без целиЖилище праздное, где память о плохомИли совсем плохом. Перед большой разлукойОбычай требует ненадолго присесть,Присядет и она, не проронив ни звука.Отцы, учители, вот это — ад и есть!В прозрачной темноте пройдет до самой двери,С порога бросит взгляд на жалкую кровать,И пальцем странный сон на пыльном секретереЗапишет, уходя, но слов не разобрать.

Памяти родителей Сначала мать, отец потомВернулись в пятьдесят девятыйИ заново вселились в дом,В котором жили мы когда-то.Все встало на свои места.Как папиросный дым в трельяже,Растаяли неправота,Разлад, и правота, и дажеТакая молодость моя —Мы будущего вновь не знаем.Отныне, мертвая семья,Твой быт и впрямь неприкасаем. Они совпали наконецС моею детскою любовью,Сначала мать, потом отец,Они подходят к изголовьюПроститься на ночь и спешатИз детской в смежную, откудаШум голосов, застольный чад,Звон рюмок, и, конечно, МюдаО чем-то спорит горячо.И я еще не вышел ростом,Чтобы под Мюдин гроб плечоПодставить наспех в девяностом. Лги, память, безмятежно лги:Нет очевидцев, я — последний.Убавь звучание пурги,Чтоб вольнодумец малолетнийМог (любознательный юнец!)С восторгом слышать через стену,Как хвалит мыслящий отецМногопартийную систему. 1991

Скрипит? А ты лоскут газетыСложи в старательный квадратИ приспособь, чтоб дверца этаНе отворялась невпопад. Порхает в каменном колодцеНевзрачный городской снежок.Всё, вроде бы, но остаетсяПоследний небольшой должок. Еще осталось человекуПрипомнить все, чего он не,Дорогой, например, в аптекуВ пульсирующей тишине. И, стоя под аптечной коброй,Взглянуть на ликованье злаБез зла, не потому что добрый,А потому что жизнь прошла. 1993

Еврейским блюдом угощала.За антикварный стол сажала.На «вы» из принципа звала.Стелила спать на раскладушке.А после все-таки дала,Как сказано в одной частушке.В виду имея истеричек,Я, как Онегин, мог сложитьПетра Великого из спичекИ благосклонность заслужить. Чу! Гадкий лебедь встрепенулся.Я первой водкой поперхнулся,Впервые в рифму заикнулся,Или поплыть? Айда. Мы что ли не матросы?!Вот палуба и папиросы,Да и попутный поднялся.Вот Лорелея и Россия,Вот Лета. Есть еще вопросы?Но обознатушки какие,Чур перепрятушки нельзя. 1994

Косых Семен. В запое с Первомая.Сегодня вторник. Он глядит в окно,Дрожит и щурится, не понимаяЕще темно или уже темно.Я знаю умонастроенье этоИ сам, кружа по комнате тоски,Цитирую кого-то: «Больше света»,Со злостью наступая на шнурки.Когда я первые стихотворенья,Волнуясь, сочинял своиИ от волнения и неуменьяВсе строчки начинал с союза «и»,Мне не хватило кликов лебединых,Ребячливости, пороха, огня,И тетя Муза в крашеных сединахСверкнула фиксой, глядя на меня.И ахнул я: бывают же ошибки!Влюблен бездельник, но в кого влюблен!Концерт для струнных, чембало и скрипки,Увы, не воспоследует, Семен.И встречный ангел, шедший пустырями,Отверз мне, варвару, уста,И — высказался я. Но тем упрямейСклоняют своенравные летаК поруганной игре воображенья,К завещанной насмешке над толпой,К поэзии, прости за выраженье,Прочь от суровой прозы.Но, тупой,От опыта паду до анекдота.Ну, скажем так: окончена работа.Супруг супруге накупил обнов,Врывается в квартиру, смотрит в оба,Распахивает дверцы гардероба,А там — Никулин, Вицин, Моргунов. 1990

Е.Ф.Фадеевой Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.Отираясь от нечего делать в вокзальном народе,Жду своей электрички, поскольку намерен сажатьТо ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.Снится мне, что мне снится, как еду по длинной странеПриспособить какую-то важную доску к сараю.Перспектива из снов — сон во сне, сон во сне, сон во сне.И курю в огороде на корточках, время теряю.И по скверной дороге иду восвояси с шестиУзаконенных соток на жалобный крик электрички.Вот ведь спички забыл, а вернешься — не будет пути,И стучусь наобум, чтобы вынесли — как его — спички.И чужая старуха выходит на низкий порог,И моргает, и шамкает, будто она виновата,Что в округе ненастье и нету проезжих дорог,А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята,В том, что я ошиваюсь на свете дурак дуракомНа осеннем ветру с незажженной своей сигаретой,Будто только она виновата и в том, и в другом,И во всем остальном, и в несчастиях родины этой. 1987

П.Мовчану Поездка: автобус, безбожно кренясь,Пылит большаком, не езда, а мученье.Откуда? куда он? на Верхнюю Грязь?Из Лога? в Кресты? — не имеет значенья.Попутчики: дядя с двуручной пилой,Две тетки, подросток с улыбкой острожной,Изрядно поддавши мужик пожилойИ в меру поддавши рабочий дорожный.Кто спит, кто с похмелья, кто навеселе.В проеме окна поднебесное поле.Здесь все — вплоть до Гундаревой на стекле —Смесь яви и сна и знакомо до боли.Встречь ветру прохожая тащит ведроБрусники и всякую всячину в торбе.Есть сходство с известной картиной Коро,Но больше знакомых деталей и скорби.Все это, родное само по себе,Тем втрое родней, что озвучено солоНа третьей, обещанной грозной трубе,Той самой. И снова деревни и села.И надо б, как сказано, в горы бежать,Коль скоро вода от полыни прогоркла.Но наша округа — бескрайняя гладь,На сутки пути ни холма, ни пригорка. 1987

А. Магарику Что-нибудь о тюрьме и разлуке,Со слезою и пеной у рта.Кострома ли, Великие Луки —Но в застолье в чести Воркута.Это песни о том, как по справкеСын седым воротился домой.Пил у Нинки и плакал у Клавки —Ах ты, Господи Боже ты мой! Наша станция, как на ладони.Шепелявит свое водосток.О разлуке поют на перроне.Хулиганов везут на восток.День-деньской колесят по отчизнеЛюди, хлеб, стратегический груз.Что-нибудь о загубленной жизни —У меня невзыскательный вкус. Выйди осенью в чистое поле,Ветром родины лоб остуди.Жаркой розой глоток алкоголяРазворачивается в груди.Кружит ночь из семейства вороньих.Расстояния свищут в кулак.Для отечества нет посторонних,Нет, и все тут — и дышится так, Будто пасмурным утром проснулсяЗагремели, баланду внесли, —От дурацких надежд отмахнулся,И в исподнем ведут, а вдали —Пруд, покрытый гусиною кожей,Семафор через силу горит,Сеет дождь, и небритый прохожийСам с собой на ходу говорит. 1984

Д.Пригову Отечество, предание, геройство…Бывало, раньше мчится скорый поезд —Пути разобраны по недосмотру.Похоже, катастрофа неизбежна,А там ведь люди. Входит пионер,Ступает на участок аварийный,Снимает красный галстук с тонкой шеиИ яркой тканью машет. МашинистВыглядывает из локомотиваИ понимает: что-то здесь не так.Умело рычаги перебирает —И катастрофа предупреждена. Или другой пример. Несется скорый.Пути разобраны по недосмотру.Похоже, катастрофа неизбежна.А там ведь люди. Стрелочник-старикВыходит на участок аварийный,Складным ножом себе вскрывает вены,Горячей кровью тряпку обагряетИ яркой тканью машет. МашинистВыглядывает из локомотиваИ понимает: что-то здесь не так.Умело рычаги перебирает —И катастрофа предупреждена. А в наше время, если едет поезд,Исправный путь лежит до горизонта.Условия на диво, знай, учисьИли работай, или совмещайРаботу с обучением заочным.Все изменилось. Вырос пионер.Слегка обрюзг, вполне остепенился,Начальником стал железнодорожным,На стрелочника старого орет,Грозится в ЛТП его упрятать. 1983

Устроиться на автобазуИ петь про черный пистолет.К старухе матери ни разуНе заглянуть за десять лет.Проездом из Газлей на югеС канистры кислого винаОдной подруге из КалугиЗаделать сдуру пацана.В рыгаловке рагу по средам,Горох с треской по четвергам.Божиться другу за обедомВпаять завгару по рогам.Преодолеть попутный гребеньТридцатилетия. Чем свет,Возить «налево» лес и щебеньИ петь про черный пистолет.А не обломится халтура —Уснуть щекою на руле,Спросонья вспоминая хмуроМахаловку в Махачкале. 1985

Памяти поэта И с мертвыми поэтами вестиИз года в год ученую беседу;И в темноте по комнате бродитьВ исподнем, и клевать над книгой носом,И вспоминать со скверною улыбкойСквозь дрему Лидию, Наталью, Анну;Глотать пилюли. У знакомых естьНеряшливо и жадно, дома — скупо;У зеркала себя не узнаватьВ облезлой обезьяне с мокрым ртом,Как из «Ромэна» правильный цыганСородичем вокзальным озадачен.И опускаться, словно опускатьсяНа дно зеленое, раскинув руки… Подумать только, осень. ОблетайСад тления, роскошный лепрозорий!Структура мира, суть вещей, каркасНаглядны, говорят, об эту пору.Природа, как натурщица, стоит,Уйдя по щиколотки в сброшенное платье,Как гипсовая девушка с весломУ входа в лесопарк, а лесопаркПоходит на рисунок карандашный.Вокруг пивной отпетая толпаГрешит бессмертием — так близко небо.Поверх щербатой кружки бросить взглядНа пьяниц, озерцо, аттракционы,Соседний столб фонарный, на которомЗаписка слабо бьется взад-вперед,Вверх-вниз, как тронутое тиком веко:«Пропал ирландский сеттер. ОбещаемНашедшему вознагражденье». Адрес.Довольно. Прикрывая рукавомЛицо, уйти в аллею боковую.Жизнь вроде бы вполне разорена.Вот так, наверное, и умирают.Умри. Быть может, злую жизнь твоюЕще окликнет добрый человекС какой-нибудь дурацкою привычкой:Грызть ногти или скатерть теребить,Самолюбивый, искренний, способныйОтчаянный поступок совершитьИ тотчас обернуться, покраснев:Не вызвал ли он смеха диким шагом?Никто не засмеется. 1984

I Самолеты летят в Симферополь,И в Батуми, и в Адлер, и весьМесяц май пахнет горечью тополь,Вызывая сердечную резь. Кто-то замки воздушные строит,А в Сокольниках бьют соловьи.В эту пору, как правило, ноетНесмертельная рана любви. Зря я гладил себя против шерсти —Шум идет по ветвям молодым,Это ветер моих путешествий,Треволнений моих побратим. Собирайся на скорую руку,Мужу тень наведи на плетень,Наплети про больную подругу,Кружева на головку надень. Хочешь, купим билеты до моря?Хочешь, брошу, мерзавец, семьюИ веревочкой старое горе,Мое лучшее горе завью? 1987 II В Переделкино есть перекресток.На закате июльского дняНезадолго до вечной разлукиТы в Москву провожала меня. Проводила и в спину глядела,Я и сам обернулся не раз.А когда я свернул к ресторану,Ты по счастью исчезла из глаз. Приезжай наконец, электричка!И уеду — была не была —В Сан-Франциско, Марсель, Йокогаму,Чтобы жалость с ума не свела. 1992

Мне тридцать, а тебе семнадцать лет.Наверное, такой была Лаура,Которой (сразу видно, не поэт)Нотации читал поклонник хмурый. Свиданий через ночь в помине нет.Но чудом помню аббревиатуруНа вывеске, люминесцентный свет,Шлагбаум, доски, арматуру. Был месяц май, и ливень бил по жестиКарнизов и железу гаражей.Нет, жизнь прекрасна, что ни говорите. Ты замолчала на любимом месте,На том, где сторожа кричат в Мадриде,Я сам из поколенья сторожей. 1986

Весной, проездом, в городе чужом,В урочный час — расхожая морока.Как водоросль громадная во мгле,Шевелится пирамидальный тополь.Мое почтение, приятель, мнеСдается, издавна один и тот жеВысокий призрак в молодой листвеВ часы свиданий бодрствовал поодаль.И ночь везде была одна и та же:Окраина, коробки новостроек,Цикада, крупный изумруд такси,Окно в хитросплетеньях винограда,Свет пыльной голой лампочки над дверью.Однако перемены налицо,То бишь, приметы опыта. НедаромКислоты, соли, щелочь в Н2ОБыли добавлены.Наклей на колбуЯрлык с адамовою головойИ с глаз долой. Но тополь принимаетВсерьез командировочные страсти.Кого мы ждем? С какого этажаСтранноприимной памяти в круг светаСейчас сойдет сестра апрельской ночи?Красавица ли за сорок с лицомТаким, что совесть оторопевает,Дитя ли вздорное — в карманах руки,Разбойничья улыбка на губах —Кто б ни была ты, ангел мой, врасплохЗастигнут будет старый лицедей —Напрасен шепот тополя-суфлера! Ну дай же верности невесть чемуТоржественную клятву, трудно, что ли?Патетики не бойся, помяниЧесть, поднебесье, гробовую доску.А нет — закрой глаза, чтобы в ночномПустом дворе воскресло невредимымВсе то, что было деревом, окном,Огнем, а стало дымом, дымом, дымом… 1985

Ай да сирень в этом мае! Выпуклокрупные гроздьяВалят плетни в деревнях, а на Бульварном кольцеТронут лицо в темноте — душемутительный запах.Сердце рукою сдави, восвояси иди, как слепой.Здесь на бульварах впервой повстречался мне голый дошкольник,Лучник с лукавым лицом; изрядно стреляет малец!Много воды утекло. Старая только занозаВ мякоти чудом цела. Думаю, это пройдет.Поутру здесь я сидел нога на ногу гордо у входаВ мрачную пропасть метро с ветвью сирени в руках.Кольца пускал из ноздрей, пил в час пик газировку,Улыбнулся и рек согражданам в сердце своем:«Дурни, куда вы толпой? Олухи, мне девятнадцать.Сроду нигде не служил, не собираюсь и впредь.Знаете тайну мою? Моей вы не знаете тайны:Ночь я провел у Лаисы. Виктор Зоилыч рогат». 1984

Растроганно прислушиваться к лаю,Чириканью и кваканью, когдаВ саду горит прекрасная звезда,Названия которой я не знаю.Смотреть, стирая робу, как водаНаматывает водоросль на сваю,По отмели рассеивает стаюМальков и раздувает невода.Грядущей жизнью, прошлой, настоящей,Неярко озарен любой пустяк —Порхающий, желтеющий, журчащий —Любую ерунду берешь на веру.Не надрывай мне сердце, я и такС годами стал чувствителен не в меру. 1986

Б.Кенжееву Мое почтение. Есть в пасмурной отчизнеТаможенный обряд, и он тебе знаком:Как будто гасят свет — и человек при жизниУходит в темноту лицом и пиджаком. Кенжеев, не хандри. Тебя-то неуместноУчить тому-сему или стращать Кремлем.Терпи. В Америке, насколько мне известно,Свобода, и овцу рифмуют с кораблем. Я сам не весельчак. Намедни нанял дачу,Уже двухкомнатную, вскладчину с попом.Артачусь с пьяных глаз, с похмелья горько плачу,Откладывая жить на вечное потом. Чего б вам пожелать реального? Во-первых,Здоровья. Вылезай из насморков своих,Питайся трижды в день, не забывай о нервахКрасавицы-жены, пей в меру. Во-вторых, Расти детеныша, не бей ремнем до срока,Сноси безропотно пеленки, нищету,Пренебрежение. Купи брошюру Спока,Читай ее себе, Лауре и коту. За окнами октябрь. Вокруг приметы быта:Будильник, шифоньер, в кастрюле пять яиц.На письменном столе лежит «Бхагаватгита» —За месяц я прочел четырнадцать страниц. Там есть один мотив: сердечная тревогаБоится творчества и ладит с суетой.Для счастья нужен мир, казалось бы, немного.Но, если мира нет, то счастье — звук пустой. Поэтому твори. Немало причинилаЖизнь всякого, да мы и сами хороши.Но были же любовь и бледные чернилаКарельской заводи… Пожалуйста, пиши С оказией и без. Целуй семейство пылко.Быть может, в будущем — далёко-далекоСойдемся запросто, откупорим бутылку —Два старых болтуна, но дышится легко. 1982

Мне холодно. Прозрачная весна… О.Мандельштам Апреля цирковая музыка —Трамваи, саксофон, вороны —Накроет кладбище МиусскоеЗапанибрата с похоронной.Был или нет я здесь по случаю,Рифмуя на живую нитку?И вот доселе сердце мучаю,Все пригодилось недобитку.И разом вспомнишь, как там дышится,Какая слышится там гамма.И синий с предисловьем ДымшицаВыходит томик Мандельштама.Как раз и молодость кончается,Гербарный василек в тетради.Кто в США, кто в Коми мается,Как некогда сказал Саади.А ты живешь свою подробную,Теряешь совесть, ждешь трамваяИ речи слушаешь надгробные,Шарф подбородком уминая.Когда задаром — тем и дорого —С экзальтированным протестомТрубит саксофонист из городаНеаполя. Видать, проездом. 1985

Есть в растительной жизни поэтаЗлополучный период, когдаОн дичится небесного светаИ боится людского суда.И со дна городского колодца,Сизарям рассыпая пшено,Он ужасною клятвой клянетсяРасквитаться при случае, но, Слава Богу, на дачной веранде,Где жасмин до руки достает,У припадочной скрипки ВивальдиМы учились полету — и вотПустота высоту набирает,И душа с высоты пустотыНаземь падает и обмирает,Но касаются локтя цветы… Ничего-то мы толком не знаем,Труса празднуем, горькую пьем,От волнения спички ломаемИ посуду по слабости бьем,Обязуемся резать без лестиПравду-матку как есть напрямик.Но стихи не орудие мести,А серебряной чести родник. 1983

…То весь готов сойти на нетВ революцьонной воле. Б.Пастернак Когда, раздвинув острием поленья,Наружу выйдет лезвие огня,И наваждение стихосложеньяИздалека накатит на меня;Когда двуглавым каменным сугробомЭльбрус (а я там был) уходит ввысь,И ты впустую борешься с ознобомИ сам себе советуешь «очнись»;Когда мое призванье вне закона,А в зеркале — вина и седина,Но под рукой, как и во время оно,Романы Стивенсона и Дюма;Когда по радио в урочную минутуСквозь пение лимитчиц, лязг и гамПередают, что выпало кому-тоСемь лет и пять впридачу по рогам, —Я вспоминаю лепет Пастернака.Куда ты завела нас, болтовня?И чертыхаюсь, и пугаюсь мрака,И говорю упрямо: «Чур меня!»«Ты царь», — цитирую. Вольно поэтуНад вымыслом возлюбленным корпеть,Благоговеть, бродя по белу свету,Владимира Буковского воспеть. 1984

Самосуд неожиданной зрелости,Это зрелище средней рукиЛишено общепризнанной прелести —Выйти на берег тихой реки,Рефлектируя в рифму. МолчаниеРечь мою караулит давно.Бархударов, Крючков и компания,Разве это нам свыше дано! Есть обычай у русской поэзииС отвращением бить зеркалаИли прятать кухонное лезвиеВ ящик письменного стола.Дядя в шляпе, испачканной голубем,Отразился в трофейном трюмо.Не мори меня творческим голодом,Так оно получилось само. Было вроде кораблика, ялика,Воробья на пустом гамаке.Это облако? Нет, это яблоко.Это азбука в женской руке.Это азбучной нежности навыки,Скрип уключин по дачным прудам.Лижет ссадину, просится на руки —Я тебя никому не отдам! Стало барщиной, ревностью, мукою,Расплескался по капле мотив.Всухомятку мычу и мяукаю,Пятернями башку обхватив.Для чего мне досталась в наследиеЧья-то маска с двусмысленным ртом,Одноактовой жизни трагедия,Диалог резонера с шутом? Для чего, моя музыка зыбкая,Объясни мне, когда я умру,Ты сидела с недоброй улыбкоюНа одном бесконечном пируИ морочила сонного отрока,Скатерть праздничную теребя?Это яблоко? Нет, это облако.И пощады не жду от тебя. 1982

Еще далёко мне до патриарха,Еще не время, заявляясь в гости,Пугать подростков выморочным басом:«Давно ль я на руках тебя носил!»Но в целом траектория движенья,Берущего начало у дверейРоддома имени Грауэрмана,Сквозь анфиладу прочих помещений,Которые впотьмах я проходил,Нашаривая тайный выключатель,Чтоб светом озарить свое хозяйство,Становится ясна.Вот мое детствоРазмахивает музыкальной папкой,В пинг-понг играет отрочество, юностьВитийствует, а молодость моя,Любимая, как детство, потерялаСчет легким километрам дивных странствий.Вот годы, прожитые в четырехСтенах московского алкоголизма.Сидели, пили, пели хоровую —Река, разлука, мать-сыра земля.Но ты зеваешь: «Мол, у этой песниПрипев какой-то скучный…» — Почему?Совсем не скучный, он традиционный. Вдоль вереницы зданий станционныхС дурашливым щенком на поводкеПод зонтиком в пальто демисезонныхМы вышли наконец к Москва-реке.Вот здесь и поживем. Совсем пустаяПрофессорская дача в шесть окон.Крапивница, капризно приседая,Пропархивает наискось балкон.А завтра из ведра возле колодцаУже оцепенелая водаОбрушится к ногам и обернетсяЦилиндром изумительного льда.А послезавтра изгородь, дрова,Террасу заштрихует дождик частый.Под старым рукомойником траваЗаляпана зубною пастой.Нет-нет, да и проглянет синева,И песня не кончается.В пpипевеМы движемся к суровой переправе.Смеркается. Сквозит, как на плацу.Взмывают чайки с оголенной суши.Живая речь уходит в хрипотцуГрамзаписи. Щенок развесил уши —His master´s voice.Беда не велика.Поговорим, покурим, выпьем чаю.Пора ложиться. Мне, наверняка,Опять приснится хмурая, большая,Наверное, великая река. 1980

В начале декабря, когда природе снитсяОсенний ледоход, кунсткамера зимы,Мне в голову пришло немного полечитьсяВ больнице # 3, что около тюрьмы.Больные всех сортов — нас было девяносто, —Канканом вещих снов изрядно смущены,Бродили парами в пижамах не по ростуОвальным двориком Матросской Тишины. И день-деньской этаж толкался, точно рынок.Подъем, прогулка, сон, мытье полов, отбой.Я помню тихий холл, аквариум без рыбок —Сор памяти моей не вымести метлой.Больничный ветеран учил меня, невежду,Железкой отворять запоры изнутри.С тех пор я уходил в бега, добыв одежду,Но возвращался спать в больницу # 3. Вот повод для стихов с туманной подоплекой.О жизни взаперти, шлифующей ключиОт собственной тюрьмы. О жизни, одинокойВне собственной тюрьмы… Учитель, не учи.Бог с этой мудростью, мой призрачный читатель!Скорбь тайную мою вовеки не сведуЗа здорово живешь под общий знаменательИгривый общих мест. Я прыгал на ходу В трамвай. Шел мокрый снег. Сограждане качалиТрамвайные права. Вверху на все ладыНевидимый тапер на дедовском роялеОзвучивал кино надежды и нужды.Так что же: звукоряд, который еле слышу,Традиционный бред поэтов и калекИли аттракцион — бегут ручные мышиВ игрушечный вагон — и валит серый снег? Печальный был декабрь. Куда я ни стучалсяС предчувствием моим, мне верили с трудом.Да будет ли конец — роптала кровь. КончалсяМой бедный карнавал. Пора и в желтый дом.Когда я засыпал, больничная палатаВпускала снегопад, оцепенелый лес,Вокзал в провинции, окружность циферблата —Смеркается. Мне ждать, а времени в обрез. 1982