Стихи Сергея Дурова

Смотришь порой на нее, а мечтается,— смотришь на небо:Так у ней ясно чело,и так очи на звезды похожи!

Ребенок был убит, — две пули — и в висок!Мы в комнату внесли малютки тело:Весь череп раскроен, рука закостенела,И в ней — бедняжка! — он держал волчок.Раздели мы с унынием немымТруп окровавленный, и бабушка-старухаСедая наклонилася над нимИ прошептала медленно и глухо:«Как побледнел он… Посветите мне…О боже! волоса в крови склеились».Ночь, будто гроб, темнела… В тишинеК нам выстрелы порою доносились:Там убивали, как убили тут…Ребенка простынею белойОна окутала, и труп окоченелыйУ печки стала греть. Напрасный труд!Обвеян смерти роковым дыханьем,Лежал малютка, холоден как лед,Ручонки опустив, открывши рот,Бесчувственный к ее лобзаньям…«Вот посмотрите, люди добрые, — онаЗаговорила вдруг, прервав рыданья, —Они его убили… У окнаОн здесь играл… и в бедное созданье,В ребенка малого — ему еще восьмойГодочек был — они стреляют… Что жеОн сделал им, малютка бедный мой…Как был он тих и кроток, о мой боже…С охотою ходил он в школу… да,И все учителя его хвалили,Он письма для меня писал всегда, —И вот, разбойники, они его убили!Скажите мне: не всё ль равноДля господина Бонапарта былоУбить меня? Я смерти жду давно…Но он… дитя…»Рыданьем задушилоСтарухе грудь, и не могла онаСказать ни слова долго… Мы стоялиВокруг несчастной, полные печали,И сердце надрывалось в нас… «Одна,Одна останусь я теперь… Что будетСо мною, старой? Пусть господь рассудитМеня с убийцами! За что они в наш домПустили выстрелы? Ведь не кричал малютка:»Да здравствует республика!» ЛицомОна склонилась к телу… Было жуткоСтарухи горьким жалобам вниматьНад трупом отрока окровавленным…Несчастная! Могла ль она понять…

На пол-пути моей земной дорогиЗабрел я в лес и заблудился в нем.Лес был глубок; звериные берлоги Окрест меня зияли. В лесе томТо тигр мелькал, то пантер полосатый,То змей у ног, шипя, вился кольцом. Душа моя была печалью сжата;Я трепетал. Но вот передо мнойЯвился муж, в очах с любовью брата, И мне сказал: «В вожатого судьбойЯ дал тебе! Без страха, без усилий,Я в черный ад готов итти с тобой». Слова его дышали слаще лилийИ вешних роз; но я ему в ответ:«Скажи, кто ты?..» Он отвечал: «Виргилий».. А я ему: «Так это ты, поэт,Пленительный, живой и сладкогласный!Ты, в коем я, от юношеских лет, Нашел родник поэзии прекрасной!Учитель мой — подумай — у меняДовольно ль сил на этот путь опасный?» Он мне: «Иди! Душевного огняНе трать в пылу минутного сомненья».И я дошел… Уже светило дня Потухнуло. В тумане отдаленьяТропа едва виднелась между скал…Но, наконец, вот — адские владенья. На воротах Егова начертал:«Через меня проходят в ту долину,Где вечный плач и скрежет. Кто упал Единожды в греховную пучину, —Тот не живи надеждой! ВпередиОн встретит зло, стенанья и кручину». Почувствовал я страх в моей груди —И говорю: «Мне страшно здесь, учитель».А он в ответ: «Мужайся и иди…» И мы вошли в подземную обитель.Вокруг меня раздался вопль и стон,И треск, и шум, и говор-оглушитель… Я обомлел… «Куда я занесен? —Подумал я. — Не сон ли это черный?»Виргилий мне: «Нет, это, Дант, не сон! Здесь черный ад. Сонм грешных непокорный,Как облако, летит перед тобой,В обители мучения просторной…» А я ему: «За что, учитель мой,Они в аду?» — «За то, что в жизни малоОни пеклись о жизни неземной. В них светлых чувств и мыслей доставало,Чтоб проникать в надзвездные края;Но воля в них, от лености, дремала… В обители загробной бытияОт них и бог и демон отступился;Они ничьи теперь, их жизнь теперь ничья… Я замолчал — и далее пустился,А между тем, бесчисленной толпой,Сонм грешников вокруг меня носился, За ним вослед летел тяжелый ройШмелей и ос — они вонзили жалоВ лицо и грудь несчастных. Кровь рекой, С слезами их смешавшись, упадалаНа жаркий прах, а гадины землиИ кровь, и пот, и слезы их глотали… Мы в сторону от грешных отошлиИ с тайною сердечною тоскоюПустились в путь — и к берегу пришли, Склоненному над сонною рекою.Тут встретил нас полуразбитый челн,И в нем старик с сребристой бородою. Сей старец был бесчувственный Харон,Всех грешников на злую казнь везущий,Вглядясь в меня, ко мне промолвил он: «Зачем ты здесь, в несущем царстве — сущий?В моей ладье тебе приюта нет:С усопшими не должен быть живущий!» Виргилий же на то ему в ответ:«Мы с ним идем по тайной воле бога!Свершай его божественный завет!» Харон умолк. Мы сели в челн убогийИ поплыли. Еще с златых небесЛились огонь и пурпур. Кормчий строгий Причалил. Вот мы вышли в темный лес:Ах, что за лес! Он весь сплелся корнями,И черен был, как уголь, лист древес. В нем цвет не цвел. Колючими шипамиРосла трава. Не воздух, — смрадный ядТочил окрест и помавал ветвями…

Я принужден, наконец, удалиться надолго в Афины:Время и дальний предел исцелят мое сердце, быть может…С Цинтией видясь что день, я что день накликаю мученья:Верная пища любви есть присутствие той, кого любим…Боги! Уж я ль не хотел, и уж я ль не старался вседневноВ сердце любовь потушить? Но она в нем упорно осталась.Часто, на тысячи просьб, миллионы отказов я слышал.Если ж случайно она, по неведомой прихоти сердца,Ночью ко мне залетит, то садится лукаво поодаль,С плеч не снимая одежд, облекающих стан ее гибкий…Да! мне осталось одно: убежать под афинское небо;Там, далеко от очей, и от сердца она будет дальше.Спустимте в море корабль; поскорее, товарищи, в рукиВесла возьмите на взмах; привяжите ветрила на мачты!Вот уж и ветер подул, унося нас по влажной пустыне:Рим златоверхий, прости! До свиданья, друзья! ЗабываяВсе оскорбленья любви, и с тобой я заочно прощаюсь,Цинтия, сердце мое! Новичок, я предался на волюАдриатических волн. В первый раз мне теперь доведетсяШумно-бурливым богам океана молиться… Как толькоЛегкий корабль наш пройдет Ионийское море и вступит,Чтоб отдохнуть от пути, на Лехейские тихие волны, —Ноги мои, в свой черед, понесут меня дальше и дальше…Там, до Пирея дойдя, я пущусь по дороге Тезейской,Дружно с обеих сторон обнесенной стенами. В АфинахБуду стараться себя переиначить сердцем и мыслью,С жаром души молодой изучая науки ПлатонаИли твою, Эпикур! С возрастающей жаждой я стануГлубже вникать в красоты языка, на котором когда-тоГромы метал Демосфен, а Менандр щекотал все пороки…Там услажу я мой взгляд чудесами искусства: ваянье,Живопись, музыка вдруг окружат меня чарами. ПослеВремя и дальний предел понемногу и тихо затянутТайные язвы души; и умру я не слабою жертвойЖалкого чувства любви, а по воле судьбы неизбежной:Станет день смерти моей днем торжества моей жизни.

Реже у окон твоих молодежь собирается. РежеШумный их говор тебя пробуждает от сладкой дремоты.Дверь покорилась замку; а бывало, она то и делоЗвонко на петлях визжит… Нынче, как длинная ночь разольется широко по небу,Реже и реже к тебе долетают признанья влюбленных,Реже ты слышишь теперь: «Умираю от страсти безумной…»Ты же — о Лидия! — спишь…. Скоро настанет пора: ты совсем отцветешь, и тогда-то,В улице темной бродя и знобимая ветром холодным,Вспомнишь невольно о тех, на которых ты прежде смотрелаО ленивым презреньем… Тогда Сердце твое, как огонь, запылает мятежною страстью:Будет оно день и ночь беспрестанным желаньем терзаться;Кровь потечет у тебя, как по жилам степной кобылицы.Ищущей в степи коня… Тщетно ты взглянешь назад… Ведь румяная молодость любитМирты цветущие: лист, отлученный грозою от ветки,Гордо кидает она, не заботясь о нем, в волны Эбра,Спутника мертвой зимы…

Музыка — то же, что вздох, излетевший внезапноиз сердца…Многое чувствуешь в нем, но понятного мало рассудку.

Сердце молодоеВерует всему:Благородным — злоеКажется ему. Изучивши зрелоИ людей и свет,Я решаюсь смелоДать тебе совет: Дружбе угождая,Не забудь себя,Верь — не доверяя,Люби — не любя…

Любовью страстною горит во мне душа.Прийди ко мне, Хромис: взгляни — я хороша:И прелестью лица и легкостию стана,Равняться я могу с воздушною Дианой.Нередко селянин, вечернею порой,Случайно где-нибудь увидевшись со мной,Бывает поражен какою-то святыней —И я ему кажусь не смертной, а богиней…Он шепчет издали: «Неэра, подожди,На взморье синее купаться не ходи,Пловцы, увидевши твое чело и шею,Сочтут, красавица, тебя за Галатею».

Он не приветлив, но емуТы можешь вверить сердца тайны,Он их не выдаст никому,Не кинет на ветер случайно… Он не приветлив, но когдаЗаметит след тоски во взоре,Он первый встретит вас тогда,И первый он разделит горе. Он не приветлив, но затоКогда полюбит он однажды,Он не разлюбит — ни за что,А это сделает не каждый…

1 Когда прощались мы с тобой,Вздыхая горячо,Ко мне кудрявой головойТы пала на плечо…В твоих глазах была печаль,Молчанье на устах…А мне неведомая дальВнушала тайный страх… 2 Росы холодная струяУпала с высоты —И угадал заране я, —Что мне изменишь ты…Сбылось пророчество: молваРазносит всюду весть,Что ты Священные праваУтратила на честь… 3 И каждый раз, как слышу яОб участи твоей,На части рвется грудь мояСильнее и сильней…Толпа не знает, может быть,Про тайный наш союз —И смело рвет святую нитьСердечных наших уз… 4 Как быть!.. знать, есть всему пора…Но плачу я о том,Что сердцу льстившее вчераПромчалось легким сном.Ах, если где-нибудь опятьУвижусь я с тобой,Скажи, как мне тебя встречать? —Молчаньем и слезой…

Что в жизни, если мы не любим никого,Когда и нас взамен никто любить не может,Когда в прошедшем мы не видим ничегоИ в будущем ничто нам сердца не тревожит?Тоска, одна тоска! а между тем из нас,Из жертв, влекущих цепь дней тягостных и вялых,Никто с отвагою на смерть не кинет глаз,Никто не сложит жизнь с рамен своих усталых.Не так ли иногда вечернею порой,Занявшись чтением пустой и глупой сказки,Зеваем мы сто раз над каждою строкойИ все-таки идем, упорствуя, к развязке…

Вот вам Барбье, — его стихиОблиты желчью непритворной,Он современные грехиРисует краской самой черной;Он не умеет так, как мы,Льстецы слепые мнений века,Хвалить развратные умыИ заблужденья человека.Богобоязненный пророк,Неподкупной ничем свидетель,Он как палач разит порок,Как гений ценит добродетель.Вот вам Барбье! Его тоска,Его железная суровость,Неосторожность языкаСначала, может быть, как новость,Вам не понравятся. Но там.Вникая в смысл его глубокойПо сердцу он придется вам:Вы правду цените высоко…Нагая истина в наш векУмы болезненно тревожит.И вдохновенный человекНе многим тронуть сердце может…

Когда моя радость начнет говорить.Воркуя нежнее голубки,Я, жадный, боюся словцо проронить,Слетевшее с розовой губки,И очи не смея поднять на нее,Всё слушал бы, слушал да слушал ее.Когда же, уставши, умолкнет онаИ вспыхнет на щечках румянец,Живей на челе молодом белизнаИ ярче в очах ее глянец.Тогда я отважно гляжу на нееИ всё целовал, целовал бы ее.

Кого любить? Кому доверитьСвятыню сердца своего?Чьим нежным ласкам можно веритьИ положиться на кого? Где друг прямой и беспристрастный,Который руку нам подастИ не осудит нас напрасно,И осудить другим не дает?. Где? Как подумаешь об этом,Так как-то сердцу тяжелей,И, право, хочется со светомРасчет окончить поскорей…

Когда я последний цехин промоталИ мне изменила невеста —Лукавый далмат мне с усмешкой сказал:«Пойдем-ка в приморское место.Там много красавиц в высоких стенахИ более денег, чем камней в горах. Кафтан на солдате из бархата сшит;Не жизнь там солдату — а чудо:Поверь мне, товарищ, и весел и сытВернешься ты в горы оттуда…Долимая на тебе серебром заблестит,Кинжал на цепи золотой зазвенит. Как только мы в город с тобою войдем,Нас встретят приветные глазки,А если под окнами песню споем,От всех нам посыплются ласки…Пойдем же скорее, товарищ, пойдем!Мы с деньгами в горы оттуда придем». И вот за безумцем безумец побрелПод кров отделенного неба:Но воздух чужбины для сердца тяжел.Но вчуже — нет вкусного хлеба;В толпе незнакомцев я словно в степи —И плачу и вою, как пес на цепи… Тут не с кем размыкать печали своейИ некому в горе признаться;Пришельцы из милой отчизны моейРодимых привычек стыдятся;И я, как былинка под небом чужим,То холодом сдавлен, то зноем палим. Ах, любо мне было средь отческих гор,В кругу моих добрых собратий;Там всюду встречал я приветливый взорИ дружеский жар рукожатий;А здесь я как с ветки отпавший листок.Заброшенный ветром в сердитый поток.

В зеленой дубраве, в глуши, под травоюНа утре явился цветок;Но к вечеру был он притоптан грозою,А к новому утру поблек.И жил он, и цвел он, и умер украдкой,Никто на него не взглянул, —Скажите, зачем же дышал он так сладко,Зачем он в глуши промелькнул?

В путь, дети, в путь!.. Идемте!.. Днем, как ночью,Во всякий час, за всякую подачкуНам надобно любовью промышлять;Нам надобно будить в прохожих похоть,Чтоб им за грош сбывать уста и душу… Молва идет, что некогда в странеПрекрасной зверь чудовищный явился,Рыкающий, как бык, железной грудью;Он каждый год для ласк своих кровавыхБрал пятьдесят созданий — самых чистыхДевиц… Увы, число огромно, боже!Но зверь другой, покрытый рыжей шерстью,Наш Минотавр, наш бык туземный — Лондон,В своей алчбе тлетворного развратаИ день и ночь по тротуарам рыщет;Его любви позорной каждогодноНе пятьдесят бывает надо жертв, —Он тысячи, обжора, заедаетИ лучших тел и лучших душ на свете…«Увы, одни растут в пуху и щелке,Их радостей источник — добродетель.А я, на свет исторгнувшись из чреваПлодливой матери, попала в рукиК оборванной и грязной нищете…О, нищета — советчица дурная,Безжалостная!.. сколько тыПод кровлею убогого жилищаОбираешь жертв пороку!.. На меняТы кинулась не вдруг, а дождаласьМоей весны… Когда ж румянец свежийЗардел в щеках и кудри золотыеРассыпались по девственным плечам,Ты тотчас же мой угол указалаТому, чей глаз, косой и кровожадный,Искал себе добычи сладострастья…»«А я была богата… У богатыхЕсть также бог, который беспощадноСвоей ногой серебряной их давит:Приличие — оно холодным глазомНашло меня своей достойной жертвойИ кинуло в объятья человекаБездушного. А я уже любила…О той любви узнали, только поздно…От этого я пала глубоко,Безвыходно. Нет слез таких, нет силы,Которая б извлечь меня моглаИз пропасти». Ступивши в грязь порока,Нога скользит и выбиться не может.Да, горе нам, несчастным магдалинам!Но городам, от века христианским,Не много есть таких людей отважных,Которые бы нам не побоялисьПодать руки, чтоб слезы с глаз стереть…» —«Я, сестры, я не грязным сластолюбьемДоведена до участи моей.Иное зло, с лицом бесстыдным самки,Исчадие гордыни и тщеславья,Чудовище, которое у нас,Различные личины принимая,Влечет, что день, семейство за семействомОт родины, бог весть в какие страны,Суля им блеск, взамен того, что есть,А иногда взамен и самой чести.Отец мой пал, погнавшись за корыстью;Он увидал в один прекрасный день,Как всё его богатство, словно пена,Морской волной разметано. С нуждойЯ не была знакома. Труд тяжелый,Дающий хлеб, облитый нашим потом,Казался мне невыносимо-страшен…И я, сходя с ступени на ступень,Изнеженная жертва! — пала в пропастьБездонную… Стенайте, плачьте, сестры!Но как бы стон и плач ваш ни был горек.Как ни была б печаль едка, — увы! —Моя печаль, мой плач живее вашихУ вас они текут не из святогоИсточника любви, как у меня.О, для чего любовь я испытала?Зачем злодей, которому всецелоЯ отдала неопытное сердце,Увлек меня из-под отцовской кровлиИ, не сдержав обещанного слова,Пустил меня по свету мыкать горе?Агари был в пустыню послан ангелСпасти ее ребенка. Я ж однаБез ангела-хранителя невольно,Закрыв глаза, пошла на преступленье,Чтоб как-нибудь спасти свое дитя…» А между тем нам говорят: «Ступайте,Распутницы!..» И жены, наши сестры,На улице встречаясь с нами, с крикомБегут от нас. Мы им тревожим мысли,Внушаем страх! Но, в свой черед, и мыВсей силою души их ненавидим.Ах! нам порой так горько, что при всехХотелось бы вцепиться им в лицоИ разорвать в клочки на лицах кожу…Ведь знаем мы, что их священный ужас —Ничто, как страх — упасть во мненьи светаИ потерять в нем прежнее значенье;Страх этот мать семейства дочерямПередает едва ль не с первой юбкой. Но для чего в проклятиях и стонахИскать себе отмщенья? Эти камниПосыпятся на нас же. У мужчинНа привязи, в презрении у женщин,Что ни скажи — мы будем всё неправыИ участи своей не переменим.Нет, лучше нам безропотно на светеРоль тяжкую исчерпать до конца;По вечерам, в блистающих театрах,Сгонять тоску с усталого лица;Пить джин, вино, чтоб их хмельною влагойЖизнь возбуждать в своем измятом телеИ забывать о страшном ремесле,Которое страшнее мук кромешных…Но если жизнь для нас, несчастных, — тень,Земля — тюрьма; так смерть зато нам легче:В трущобах нас она не мучит долго,А захватив рукой кой-как, без шума,Бросает всех в одну и ту же яму.О смерть! твой вид и впалые глаза,Как ни были б ужасны людям, мыТвоей руки костлявой не боимся:Объятия твои нам будут сладки,Затем, что в миг, когда в нас жизнь потухнет,Как коршуны, далеко разлетятсяВсе горести, точившие нам сердце,И тысячи других бичей, чьи когтиВ клочки гнилья с нас обрывали тело.В путь, сестры, в путь! Идемте… днем, как ночьюЗа медный грош любовью промышлять…Таков наш долг: мы призваны судьбоюОградой быть семейств и честных женщин!..

Я не приду на праздник шумный,К вам, сердцу милые друзья, —Делиться чувствами безумноУже давно не в силах я.Со мной повсюду неразлучныПротивуречащие сны.Все ваши радости — мне скучны,Все ваши горести — смешны…

Жаркое чувство любви не надолго в душе остается:Только что вспыхнет оно и угаснет сейчас же. Но пепелЭтого чувства души возрождает в нас новое чувство:Дружбу, которая нам никогда и ни в чем не изменит.Так из простого цветка образуется осенью позднейПлод, услаждающий вкус, обонянье и взгляд человека.

«У меня,— сказало море,—На моем глубоком дне,Много раковин чудесных,Много светлых жемчугов».«У меня,— сказало небо,—В недоступной вышине,Утром — солнце, ночью — месяц, А над ними Вечный Бог…

Нигде, ни в ком любви не обретая,Мучительным сомнением томим,Я умолял, чтоб истина святаяПредставилась хоть раз очам моим. И вечером, как сходит тень ночнаяИ по полю клубится влажный дым,Явилась мне жилица неземнаяИ голосом сказала неземным: «Ты звал меня — и я твой зов приемлю,Лицом к лицу стою перед тобойИ холодом мечты твои объемлю. Живи теперь в обители земной;Тот не смущен ни счастьем, ни бедой,Кто истину умел призвать на землю!»

Сердце исчахло у нас от науки холодной. В ребенке,Только что снявшем с себя пелены и оставившем куклы,Вы не найдете теперь ни надежд увлекательно-милых,Ни сладко-пленительных слов, ни веры в грядущее счастье,В нем, как в поддельном цветке, нет ни жизни, ни красок тех ярких,Кои встречаются вам на питомцах долин благодатных.Вскормленных вешней росой и раскрашенных солнцем полудня.

Европа движется… Над нейГромады черных туч нависли.Там жизнь всецело у людейОбречена труду и мысли. А мы в родных своих степях,Храня преданья вековые,Живем, как пташки в небесахИль как лилеи полевые.Нет хлеба — мы кору едим;Сгорит изба — ночуем в поле;Обидит кто-нибудь — молчим,Во всем предавшись Божьей воле.

Жил в древней Греции певец Анакреон:Он с юношеских лет был музам обречен,И после, в старости, изведав всё земное,Умел он сохранить и сердце молодое,И ум возвышенный, и юношеский пыл,И крепость здравия, и бодрость прежних сил.Бывало; к молодым вмешавшись в вихорь пляски,Он пел им про любовь, вино, восторг и ласки,И звучный стих его, катяся как река,Был дорог юноше и свят для старика.А ныне от певцов не те мы слышим звуки:Их струны издают порывы тайной муки,Негодование на жизнь и на судьбу —Сомненья с истиной тяжелую борьбу,Души расстроенной тяжелые болезни:Для современников полезны эти песни!..

И плакать хочется, и хочется смеяться,Как вспомнишь о былом:Как можно было мне так горько ошибатьсяВ самом себе, и в людях, и во всем… И плакать хочется, и хочется смеяться,Когда заглянешь в даль:Всё манит, кажется, любить и наслаждаться,А между тем везде грозит печаль.