Стихи Роберта Бернса — самые популярные.

Девицей была я, — не помню когда, —
И люблю молодежь, хоть не так молода.
Мать в драгунском полку погостила когда-то.
Оттого-то я жить не могу без солдата!

Был первый мой друг весельчак и буян.
Он только и знал, что стучал в барабан.
Парень был он лихой, крепконогий, усатый.
Что таить!.. Я влюбилась в красавца солдата.

Соблазнил меня добрый седой капеллан
На стихарь променять полковой барабан.
Он душой рисковал, — в том любовь виновата, —
Я же телом своим. И ушла от солдата.

Но не весело жить со святым стариком.
Скоро стал моим мужем весь полк целиком —
От трубы до капрала, известного хвата.
Приласкать я готова любого солдата.

После мира пошла я с клюкой и сумой
Мой дружок отставной повстречался со мной.
Тот же красный мундир — на заплате заплата.
То-то рада была я увидеть солдата!

Хоть живу я на свете бог весть как давно,
Вместе с вами пою, попиваю вино.
И пока моя кружка в ладонях зажата,
Буду пить за тебя, мой герой, — за солдата!

Жил когда-то в Эбердине
Человек, не хуже всех,
Был не стар, умен отменно,
Да страшон, как смертный грех.
И девицы, для которых
Он порой из кожи лез,
За урода выйти замуж
Отказались наотрез.
И тогда решил он сделать
Предложенье глупой Мэг:
«Тут упрашивать не надо,—
Думал этот человек.—
Нет богатства у девчонки —
Только косы да глаза:
Золото — густые косы
И глаза — как бирюза.
Вот ума — совсем негусто,
А известно, что его
В лавке у купца не купишь,
Не займешь ни у кого».
Он посватался, и сразу
Получил согласье он
И домой шаги направил,
В размышленья погружен:
«Мэг безмозгла, но красива,
Я урод, но башковит,
Свойства лучшие обоих
Наш союз соединит:
Наши дети, без сомненья,
Красотою будут в мать,
А в меня — умом могучим,
Мне ж ума не занимать!
Дети будут прямо чудо
По уму и красоте;
Не было такой удачи
Ни одной еще чете!..»
Дети родились, однако,
Ожиданьям вопреки,
Страхолюдные — в папашу
И в мамашу — дураки!

Схожу-ка я в зеленый лес,
Эй, Вилси, эй, Вилси.
Схожу-ка я в зеленый лес,
Эй, недотепа Вилси.
А не пойти ли мне с тобой,
А, Нэнси, а, Нэнси?
А не пойти ли мне с тобой,
А, недотрога Нэнси?
А не пойти ль тебе назад,
А, Вилси, а, Вилси?
А не пойти ль тебе назад,
А, недотепа Вилси?
А может, завалить тебя?
Ух, Нэнси, ух, Нэнси!
А может, завалить тебя?
Ух, недотрога Нэнси!
А что как встану я опять?
Ух, Вилси, ух, Вилси!
А что как встану я опять?
Ух, недотепа Вилси!
А что как вдруг ты понесешь?
Ай, Нэнси, ай, Нэнси.
А что как вдруг ты понесешь?
Ай, недотрога Нэнси.
А понесу, так принесу!
Знай, Вилси, знай, Вилси.
А понесу, так принесу!
Знай, недотепа Вилси.
А где мы колыбель возьмем?
О Нэнси, о Нэнсж
А где мы колыбель возьмем?
О недотрога Нэнси.
А лес норвежский для чего?
О Вилси, о Вилси.
А лес норвежский для чего?
О недотепа Вилси.
К чему б ее нам привязать?
О Нэнси, о Нэнси.
К чему б ее нам привязать?
О недотрога Нэнси.
Подвязки наши можно взять,
О Вилси, о Вилси.
Подвязки наши можно взять»
О недотепа Вилси.
А сивку моего — к чему?
Ой, Нэнси, ой, Нэнси.
А сивку моего — к чему?
Ой, недотрога Нэнси.
К большому пальцу моему,
Мой Вилси, мой Вилси.
К большому пальцу моему,
Мой недотепа Вилси.
А если сивка упадет?
Ах, Нэнси, ах, Нэнси.
А если сивка упадет?
Ах, недотрога Нэнси.
Тогда он к дьяволу пойдет!
Эх, Вилси, эх, Вилси!
Тогда он к дьяволу пойдет!
Эх, недотепа Вилси!

Отец мне на хозяйство дал
Лишь одного коня;
Я беден был, но сметкой бог
Не обделил меня:
К чему пустые закрома,
Амбары да подклети?
Наймусь-ка лучше к лорду в дом,
К его пригожей леди.
Я ей посланье написал,
Его я начал так:
«Сударыня, я в вас влюблен,
И то, что я бедняк,
И то, что я подчас живу,
Вздыхая об обеде,
Не помешает мне служить
Моей прекрасной леди».
И мне ответила она:
«Не скромничай, дружок,
Ты мог бы сам прийти ко мне
И все сказать бы мог;
Ты мог бы сам прийти ко мне,
Уверенный в победе,
Рога б наставить лорду мог
С его красивой леди».
Она деньгами мой кошель
Набила дополна,
И я впервые вкус узнал
Господского вина;
Но вот я перетрусил так,
Как никогда на свете:
Хозяин в спальню постучал,
Когда я был там с леди.
Она, впихнув меня под стул
И плед накинув свой,
Любезничала с ним, а я
Сидел едва живой;
Ушел он — я же, впопыхах,
Как был, в хозяйском пледе,
Удрал — и больше не видал
Мою красотку-леди!

Разносчик стучит неучтиво,
Вопит он и входит в раж:
«Хозяйка, не пить тебе пива,
Коль деньги мои не отдашь!»
В подвал я его пригласила,
И дверь изнутри заперла,
Платила ему что есть силы,
Выкладывалась как могла.
Когда кредиторы — нахалы,
А денежек нет ни копья,
Хозяйки, идите в подвалы,
Рассчитывайтесь, как я.
Вот верное средство, красотки,
Поправить делишки свои,
Его я узнала от тетки —
Мудрейшей из нашей семьи.
Разносчик прижимист и жаден,
Но я-то — я тоже хитра,
И, право, он будет в накладе,
Когда завершится игра.
Пусть ходит — мне долг мой не страшен,
А ежели дверь заперта,
Пусть к леди он явится нашей —
И леди оплатит счета!

Этот вечер ясным и теплым был —
Мэй доила коров своих.
А мимо скакали дворяне гурьбой,
И было с дюжину их.
И сказал один из всадников ей:
— Не покажешь ли путь попрямей?
— А если случится беда, что тогда?—
Спросила красавица Мэй.
И стояла туманная теплая ночь,
Когда в дом вернулась она.
— Где была ты, моя дорогая дочь,
И, сдается мне, не одна?
— О родитель, напал на овечку лис;
Он из знатных господ, говорят.
Он приподнял шляпу, со мной говоря,
И настойчив был его взгляд.
И покуда шесть месяцев шли и прошли,
А потом еще три подряд,
Беспокоилась Мэй и хмурилась Мэй,
Вспоминая сверкающий взгляд.
— О, горе отцовскому пастуху!
Гореть ему, видно, в аду!
Далеко от дома построил он хлев
И подстроил мою беду!
Снова вечер ясный и теплый был —
Мэй доила коров своих.
И мимо скакали дворяне гурьбой,
И было с дюжину их.
И один коня придержал и сказал:
— От кого твой младенчик, Мэй? —
И Мэй, покраснев, отвечала ему:
— От отца тебя познатней!
— О, язык придержи, красавица Мэй,
Или ложью ответ назову!
Или речь заведу про туманную ночь,
Когда был я с тобою в хлеву!
И спрыгнул с белого он коня,
И привел ее в замок свой.
— Пусть родитель твой загоняет коров,—
Ты отныне будешь со мной!
Владетель я замка и тучных нив
Пятидесяти и пяти,
Я красавицу ввел под наследный кров,
И прекрасней ее не найти!

Над быстрой речкой верный Том
Прилег с дороги отдохнуть.
Глядит: красавица верхом
К воде по склону держит путь.
Зеленый шелк — ее наряд,
А сверху плащ красней огня,
И колокольчики звенят
На прядках гривы у коня.
Ее чудесной красотой,
Как солнцем, Том был ослеплен.
— Хвала Марии Пресвятой! —
Склоняясь ниц, воскликнул он.
— Твои хвалы мне не нужны,
Меня Марией не зовут.
Я — королева той страны,
Где эльфы вольные живут.
Побудь часок со мной вдвоем,
Да не робей, вставай с колен,
Но не целуй меня, мой Том,
Иль попадешь надолго в плен.
— Ну, будь что будет! — он сказал.
Я не боюсь твоих угроз! —
И верный Том поцеловал
Ее в уста краснее роз.
— Ты позабыл про мой запрет.
За это — к худу иль к добру —
Тебя, мой рыцарь, н’a семь лет
К себе на службу я беру!
На снежно-белого коня
Она взошла. За нею — Том.
И вот, уздечкою звеня,
Пустились в путь они вдвоем.
Они неслись во весь опор.
Казалось, конь летит стрелой.
Пред ними был пустой простор,
А за плечами — край жилой.
— На миг, мой Том, с коня сойди
И головой ко мне склонись.
Есть три дороги впереди.
Ты их запомнить поклянись.
Вот этот путь, что вверх идет,
Тернист и тесен, прям и крут.
К добру и правде он ведет,
По нем немногие идут.
Другая — горная — тропа
Полна соблазнов и услад.
По ней всегда идет толпа,
Но этот путь — дорога в ад.
Бежит, петляя, меж болот
Дорожка третья, как змея,
Она в Эльфландию ведет,
Где скоро будем ты да я.
Что б ни увидел ты вокруг,
Молчать ты должен, как немой,
А проболтаешься, мой друг,
Так не воротишься домой!
Через потоки в темноте
Несется конь то вплавь, то вброд.
Ни звезд, ни солнца в высоте,
И только слышен рокот вод.
Несется конь в кромешной мгле,
Густая кровь коню по грудь.
Вся кровь, что льется на земле,
В тот мрачный край находит путь.
Но вот пред ними сад встает.
И фея, ветку наклонив,
Сказала: — Съешь румяный плод —
И будешь ты всегда правдив!
— Благодарю, — ответил Том,—
Мне ни к чему подарок ваш:
С таким правдивым языком
У нас не купишь — не продашь.
Не скажешь правды напрямик
Ни женщине, ни королю…
— Попридержи, мой Том, язык
И делай то, что я велю!

Когда ее скончалась мать,
Отец женился нa дрянной,
На худшей женщине из всех,
Пришедших в этот мир земной.
Старалась девушка вовсю —
Топила печь, мела полы,
Но злая мачеха ее
С прибрежной сбросила скалы.
«Отныне здесь живи — и тут
Пусть беды все мои живут!
Пока не явится Овайн,
Чтобы тебя поцеловать,
Ни от кого, ни от чего
Тебе спасенья не видать!»
…Из уст ее зловонье шло,
И трижды вкруг большого пня
Обвиты косы были, — все
Ее боялись, как огня.
На берег моря поспешил
Храбрец Овайн, узнав о том,
И там, не смея подойти,
Смотрел на чудище с хвостом.
Из уст ее зловонье шло,
И косы вкруг большого пня,
Как змеи, трижды обвились…
«О, поцелуй, Овайн, меня!
Вот королевский пояс — он
Из моря мною извлечен;
Мой талисман от тяжких ран
И от невзгод тебя спасет,
Но если хвост мой тронешь ты,
Погибель пояс принесет!»
И он ее поцеловал
И королевский пояс взял.
Из уст ее зловонье шло,
И косы вкруг большого пня,
Как змеи, дважды обвились…
«О, поцелуй, Овайн, меня!
Вот королевский перстень — он
Из моря мною извлечен;
Мой талисман от тяжких ран
И от невзгод тебя спасет,
Но если тронешь плавники,
Погибель перстень принесет!»
И он ее поцеловал
И королевский перстень взял.
Из уст ее зловонье шло,
И косы вкруг большого пня
Всего один раз обвились…
«О, поцелуй, Овайн, меня!
Вот короля печать — она
Из моря мной извлечена;
Мой талисман от тяжких ран
И от невзгод тебя спасет,
Но если тронешь ты меня,
Печать погибель принесет!»
Овайн ее поцеловал,
Печать таинственную взял —
И девы рот запах, как мед,
Коса не оплетала пень,
К Овайну дева подошла,
Прекрасная, как майский день.
«Любовь моя, — сказал Овайн,—
Какой, ответь мне, лютый враг,
Лесной ли волк, морской ли гад,
Тебя обезобразил так?»
«О, недруг мой — не волк лесной,
Не гад морской и не змея:
Обезобразила меня
Злодейка — мачеха моя.
Да будет кара ей за грех
Страшнее всех и горше всех,
Да пропадет она с тоски,
Да станут зубы, как клыки,
Чтоб по-людски ни пить, ни есть,
Да станут волосы, как шерсть,
Да будет ведьма в чаще жить,
На четвереньках там ходить,
Да будет вкруг нее зверье,
Да не спасет никто ее!»

В эту пятницу утром
Неслись мы вперед,
Оставляя маяк вдалеке.
Видим: следом за нами
Русалка плывет
С круглым зеркальцем,
С гребнем в руке.
Нам вдогонку
Летел ураган.
А кругом океан
Бушевал.
Убирать паруса
Приказал капитан
В это утро,
В последний аврал.
Показалась русалка
И скрылась опять.
И сказал
Наш матрос молодой:
— Я оставил на родине
Старую мать.
Пусть не ждет она сына домой.
Выйдет к берегу мать,
Будет паруса ждать
При бессчетных звезд’aх и луне.
Пусть напрасно не ждет,
Слез горючих не льет,
Пусть поищет, пошарит на дне!
Наши утлые шлюпки
Сорвала волна,
И сказал капитан удалой:
— Будет плакать моя
Молодая жена.
В эту ночь она станет вдовой!
По горбатым волнам
Мы неслись без руля,
И сказал
Наш запасливый кок:
— Не дождется земля
Моего корабля,
А меня не дождется сынок!
Мы работали дружно,
Тонули мы врозь —
Это было судьбой суждено.
Уцелевшей доски
Под рукой не нашлось,
И пошли мы на темное дно,
на дно,
на дно,
За русалкой
На темное дно!

Долиной реки
И по горной стране
Доблестный Кемпбелл
Скакал на коне.
Оседлан и взнуздан
Был конь вороной.
Без всадника в полночь
Пришел он домой.
Встала с постели
Старая мать.
Жена молодая
Вышла встречать.
«Зелен мол луг,
Но никем он не кошен.
Бедный ребеночек мой.
Не доношен!»
Оседланный, взнузданный,
Конь вороной,
Обрызганный кровью,
Вернулся домой.
Тяжко вздымались
Бока у коня.
Стремя о пряжку
Билось, звеня.

— День добрый, милый снегирек!
Откуда ты, мой свет?
— Да вот на этом на кусте
Пою я двадцать лет!
Из птиц, певавших на кусте,
Злосчастней птицы нет.
Исполни, добрый человек,
Печальный мой завет.
Возьми ты мой прекрасный клюв,
Клевавший зерна впрок,
Пусть герцог Гамильтон из него
Сделает звонкий рог.
Возьми прекрасный алый пух
С любой, моей щеки,
Пусть леди Гамильтон себе
Набьет пуховики.
Возьми ты правую лапку мою
И мост почини через Вир, —
Свая получится хоть куда!
Прочней не видывал мир.
Возьми ты левую лапку мою
И мост почини через Тей, —
Свая получится хоть куда!
Мир не видал прочней.
Возьми красивые перышки ты
Из моего хвоста
И дай их Гамильтоновым пажам —
Сойдут за цепы спроста.
Возьми красивые перышки ты
Из моего хохолка
И доброму юноше дай, и вели
Позвать мне духовника.
Но тут садится зарянка на куст,
Горюет и слезы льет:
— Какое мне дело до юношей всех,
Коль мой любимый умрет!
Тогда повернулся к ней снегирек,
Словно на троне король:
— А ты отсюда, красотка моя,
Скорее исчезнуть изволь!

Изо всех шотландских отважных вождей,
Изо всех достославных имен
Самым храбрым был сэр Джеймс Росс,
Лучший рыцарь былых времен.
Он ростом был, как могучий дуб,
Что на голой вершине рос,
Когда он плечом поводил, вокруг
Разлеталась копна волос.
Вождь могучего клана, сэр Джеймс Росс,
Если он начинал речь,
Призывая на битву, пятьсот человек,
Как один, хватались за меч.
Он в кровавых схватках лупил англичан,
За шотландские бился права,
Трижды он побеждал их, пока ему
Не исполнилось двадцать два.
Он Матильду прекрасную нежно любил,
Деву чистую, как душа.
Королева Шотландии не была
Вполовину так хороша.
Долго гордая дева твердила ему:
Эта крепость не сдастся вам!
Но глаза ее признавались в любви,
Вопреки строптивым словам.
Наконец испытала верность его,
И на милость сменила гнев,
И невинное сердце ему отдала,
Пылким сердцем взамен овладев.
Но прекрасной Матильды жестокий отец,
Бьюхан-лорд, невзлюбил юнца,
Джона Грэйма сосватал ей и велел
Поступать по воле отца.
Повстречались возлюбленные тайком
В чаще леса в одну из ночей,
Там, где ива плакучая косы свои
Окунает в быстрый ручей.
Хитрый Дональд лежал между тем в траве,
Джона Грэйма единственный брат,
Он хотел на любовников поглядеть
И послушать, о чем говорят.
И печальная дева сказала так:
— Невзлюбил тебя мой отец,
Джону Грэйму он руку мою отдает,
Значит, нашей любви — конец.
Да исполнена будет воля отца,
И противиться смысла нет.
Ты другую невесту отыщешь себе,
Леди знатную юных лет.
Ты забудешь скоро Матильду свою,
И не будет прошлого жаль.
Пусть же счастье станет уделом твоим,
А моим уделом — печаль.
— Что я слышу? — воскликнул сэр Джеймс Росс.—
Где же, милая, клятвы твои?
И Матильда за Джона Грэйма пойдет,
Хоть клялась мне в вечной любви?
Пусть меня пронзит его острый меч,
Но не мне бояться угроз! —
Крепко обнял рыцарь невесту свою
И прижал ее к сердцу Росс.
— Я хотела, рыцарь, тебя испытать,
Мне же нечего думать тут:
Брачным ложем мне станет могила, клянусь,
Если Грэйму меня отдадут!
Так прими же, юноша, мой поцелуй,
Колебаний в душе моей нет,
Пусть все беды на свете меня поразят,
Если я нарушу обет!
И, поклявшись друг друга до гроба любить,
Разлучились они наконец.
Дональд рыцарю крикнул, покинув кусты:
— Обернись, безбородый юнец!
Обернулся быстро бесстрашный Росс
И сверкнувший выхватил меч,
Ибо Дональда острый клинок успел
Плащ ему на плече рассечь.
— Честь любимого брата мне дорога,
Мстит за Джона моя рука! —
Рыцарь быстро назад три шага отступил
И успел спастись от клинка.
И в ответ он поднял оружье свое,
Размахнулся, как только мог,
И обрушил на голову Дональда сталь,
И рассек ему череп и мозг.
Рухнул Дональд на землю — безжизненный прах,
И ничем ему не помочь.
— Так со всеми врагами я поступлю! —
Молвил Росс и отправился прочь.
К замку лорда Бьюхена он поспешил,
Поспешил через темный лес
И, любимой окно в темноте отыскав,
Прямо в сад через стену залез.
— Спишь ли ты, дорогая Матильда моя?
Я прошу: не спи в этот час.
Это я — несчастливый возлюбленный твой,
Ожидает разлука нас.
Я сейчас отправлюсь на Скай, где живут
Все мои друзья и родня,
За меня сразиться с жестоким врагом
Подниму сторонников я.
— О, не делай так, мой любимый Джеймс! —
Отвечает ему она.—
Ты побудь до рассвета в моем саду,
Ибо ночь жутка и темна.
До рассвета я буду тебя охранять,
А к твоим я пажа пошлю,
Побежать быстрей и на помощь звать
Весь твой клан я ему велю.
Он улегся на землю, закутавшись в плащ,
А она отослала пажа
И сама всю ночь простояла вблизи,
За его безопасность дрожа.
Между тем проворно маленький паж
Побежал по холмам и долам.
А навстречу ему — Джона Грэйма отряд,
Впереди же тот ехал сам.
— Ты куда так торопишься, маленький паж,
В час, когда полагается спать?
— Я бегу поднимать Джеймса Росса клан,
На защиту хозяина звать.
Ибо Дональда Грэйма он нынче убил,
Тот погиб от его руки,
И теперь он один во владеньях чужих,
А друзья его далеки.
— Брат мой умер? — воскликнул неистовый Грэйм. —
Пусть позор на меня падет,
Если подлый убийца завтра к утру
От руки моей не умрет!
Я тебя награжу, если скажешь мне,
Где сейчас находится он?
— Он у лорда Бьюхена дремлет в саду,
А Матильда хранит его сон.
И, пришпорив коней, поскакали они,
Слова лишнего не говоря,
И увидели башни замка вдали
В час, когда занималась заря.
Их Матильда встретила у ворот,
И спросил Матильду сэр Джон:
— Джеймса Росса случайно не видела ты?
Не заглядывал в замок он?
— Да, — сказала Матильда, — в полдень вчера
Он проехал мимо ворот,
Он, как видно, спешил: своего коня
Погонял нещадно вперед.
Он теперь в Эдинбурге, наверно, давно,
Если конь в пути не упал…
— Значит, мне солгал твой маленький паж,
Что всю ночь он под деревом спал?
Как ломала Матильда руки свои!
Как власы на себе рвала!
— Храбрый Росс, я хотела тебя спасти,
А выходит — тебя предала!
В это время рыцарь проснулся в саду,
Он услышал Матильдин плач,
Он поднялся, выхватил грозный меч
И отбросил в сторону плащ.
— На твоем мече со вчерашнего дня
Брата кровь, но сегодня днем
И твоя, Джеймс Росс, нечестивая кровь
Будет скверно вонять на моем.
— Хорошо говоришь! — отвечал ему Росс.—
Но не в слове — сила мужчин.
Отпусти людей — и доблесть свою
Испытаем один на один.
Ибо часто за словом скрывается трус.
Меч мой тяжек. В былые дни,
Он на поле брани сверкал впереди,
Когда ты держался в тени.
И вперед, вызывая Грэйма на бой,
Храбро выступил юный вождь.
Тот смутился и спину ему показал,
Ибо знал хорошо его мощь.
Пали четверо самых отважных бойцов
В тот же миг от его меча,
Но Джеймс Росс напролом между ними шел,
Джона Грэйма средь них ища.
К нему сзади бесчестно подкрался Грэйм
И ударил рыцаря в бок,
Из отверстия хлынула алая кровь,
И от крови пояс намок.
Но оружья не выронила рука,
И ступала твердо нога
До тех пор, пока его грозный меч
Не прошел сквозь сердце врага.
Рухнул Грэйм, как поваленный бурей дуб,
Рядом с ним опустился Росс,
Ослабел, и не мог шевельнуть рукой,
И как будто к земле прирос.
А Матильда, увидев, как он упал,
Умоляла Грэйма людей:
— О пощаде молит Бьюхена дочь —
Да не будет отказа ей!
Умирающий голос ее услыхал,
И открыл перед смертью глаза,
И уставил их на Матильду свою,
И почти неслышно сказал:
— Ты напрасно просишь о жизни смерть,
Бесполезен со смерти спрос.
Путь мой кончен. Возлюбленная, прощай! —
И забылся, и умер Росс.
И Матильда из теплой раны его
Меч достала нетвердой рукой:
— Я иду за тобою, сэр Джеймс Росс,
Я иду вослед за тобой!
Прислонила к земле рукоять меча,
Острие направила в грудь,
И упала на милого своего,
И отправилась в дальний путь.

Пришел портной «латаем-шьем!»
Бедовый мужичонка!
Блох напустил на целый дом —
Вот так раз! Ну вот так раз!
Блох напустил на целый дом —
Вот так раз и вон как!
Спала девчонка там, где печь,
Бедовая девчонка!
И стала страсть портного печь —
Вот так раз! Ну вот так раз!
И стала страсть портного печь —
Вот так раз и вон как!
Спала девчонка, как сурок,
Бедовая девчонка!
Портной улегся к ней под бок —
Вот так раз! Ну вот так раз!
Портной улегся к ней под бок —
Вот так раз и вон как!
Девчонка поднялась чуть свет,
Бедовая девчонка!
Глядь — а невинности и нет —
Вот так раз! Ну вот так раз!
Глядь — а невинности и нет —
Вот так раз и вон как!
Она искала тут и там,
Бедовая девчонка!
По всяким потайным местам —
Вот так раз! Ну вот так раз!
По всяким потайным местам —
Вот так раз и вон как!
Она искала на скирде,
Бедовая девчонка!
Нет, — говорит, — ну нет нигде!
Вот так раз! Ну вот так раз!
Нет, — говорит, — ну нет нигде!
Вот так раз и вон как!
Она искала у дорог,
Бедовая девчонка!
Даст бог — вернется на порог.
Вот так раз! Ну вот так раз!
Даст бог — вернется на порог.
Вот так раз и вон как!
Портного в суд свела, ей-ей!
Бедовая девчонка!
А заодно и всех парней —
Вот так раз! Ну вот так раз!
А заодно и всех парней —
Вот так раз и вон как!
Штраф, говорит, плати давай,
Бедовая девчонка! Или невинность отдавай!
Вот так раз! Ну вот так раз!
Или невинность отдавай!
Вот так раз и вон как!
А как тебе ее вернешь,
Бедовая девчонка!
А так же, как ее берешь!
Вот так раз! Ну вот так раз!
А так же, как ее берешь!
Вот так раз и вон как!

Забрел к нам однажды один весельчак,
Угодничать стал он и этак и так:
«Хозяйка, я — нищий, я — старый дурак!
Нельзя ли провесть у вас ночь?»
А ночь холодна, а бедняга промок;
У печки он теплый нашел уголок.
Согрелся, распелся он и под шумок
Поглаживать стал мою дочь.
«Клянусь! — он сказал. — Будь свободен я столь,
Как в час, когда выскользнул в эту юдоль,
О, сколь я бы рад был и благостен сколь!
И как бы жилось мне легко!»
Он стал наседать, а она уступать,
И не заприметила старая мать,
Что много успели уже нашептать
Друг дружке они на ушко.
И «О! — говорил он ей. — Будь ты черней,
Чем чепчик усопшей мамаши моей,
Тебя на закорки взваливши, ей-ей,
Ушел бы куда-нибудь прочь!»
И «О! — говорит она. — Будь я белей,
Чем снег, что лежит по утрам у дверей,
И то, нарядившись во все, что новей,
Ушла бы с тобою я в ночь!»
И был уговор меж двоих хитрецов —
Поднявшись тихонечко до петухов,
Ушли они, ловко задвинув засов,
Туда, где трава высока.
А поутру встала девчонкина мать,
Неспешно оделась и, кончив зевать,
В людскую направилась к слугам узнать
Насчет чудака-босяка.
Взглянула за печку, где гость ночевал,—
Остыла солома, а нищий пропал!
И стала кричать она: «Слуги! Скандал!
Да он не унес ли чего?!»
Те — сразу к ларцам, а она — к поставцам,
Но — богу хвала! — все лежит по местам.
Хозяйка сказала: «Позор нам и срам,
Мы зря обвинили его!
Чем странников божьих покражей корить,
Ступайте скотину поить и доить!
Не худо б, служанка, сходить разбудить
Мою ненаглядную дочь!»
Служанка стучится, глядит — вот те на!
Светелка пуста, и постель холодна.
«Хозяйка! — кричит она. — Видно, она
Ушла с побродягою прочь!»
«Скачите, кто скор, торопитесь, кто спор!
Сыщите, где прячутся дочка и вор!
Ее — на позор, а его — на костер,
Зловредного чужака!»
Кто мчится верхом, кто влачится пешком.
Пыль к небу столбом — настоящий содом!
Кричит на весь дом, повредившись умом,
Хозяйка, кляня босяка.
Покуда погоня неслась стороной,
Уютно укрывшись в долинке одной,
Веселая дочь и бродяга чудной
Сыр ели ломоть за ломтем.
Пришлась им по вкусу такая еда.
Он в вечной любви ей поклялся тогда.
Клялась и она, — мол, твоя навсегда
На свете и этом и том.
«О, если б мамаша увидела нас,
От злости она б окривела тотчас;
Теперь постучись к нам бродяга хоть раз —
Не пустят его на порог!»
«Моя дорогая, ты очень юна,
В дела попрошайства не посвящена,
А эта наука куда как трудна —
Ходить и просить вдоль дорог!»
«Я стану на паперти петь тропари
И резать из бука волчки-кубари,
Оно ведь не штука — хватай да бери!
А надобно клянчить с умом:
Хромать научусь я почище хромца,
Тряпицею черной стяну пол-лица,—
И всяк пожалеет хромого слепца.
А мы все прокутим потом!»

Жил однажды на свете пастушеский сын,
Пас овец и в дудочку дул.
Как-то раз он посох свой отложил
И на склоне холма уснул.
Пробудившись, на запад он поглядел,
А потом взглянул на восток
И нагую девушку увидал
Вмиг с зеленого ложа вскочил пастух
И спустился к ручью, моля:
— Моя милая, выйди, и платье надень,
И не бойся, радость моя!
— Не пристало девице вставать на заре
И нырять, словно рыба, в ручей,
А пристало шелком платок вышивать
У окошка в светелке своей!
— Ты не трогай, пастух, моего плаща
И домой меня отпусти.
Столько денег тебе я за это дам,
Сколько сможешь ты унести.
— Я не стану трогать плаща твоего,
Отпущу и платье отдам,
Но на берег тебя из прозрачной воды
Я, пожалуй, вынесу сам.
А как вышла она из прозрачной воды,
Обнял деву пастух молодой:
— Поскорей, моя милая, платье надень.
Поскорей свои прелести скрой!
А потом на коня ее усадил,
Сам вскочил на другого коня.
Словно брат и сестра, поскакали они,
Меж собой расстоянье храня.
Доскакала она до отцовских ворот,
Постучалась что было сил,
И привратник ворота тотчас отворил,
И прекрасную деву впустил.
Проскользнула быстро она во двор
И кричит оттуда ему:
— Эх ты дурень! Торчи у ворот хоть всю ночь,
Не бывать тебе в нашем дому!
За заботу, скромник, спасибо тебе,
Ты застенчив, овечий лорд.
Если б ты совершил то, что должен был —
Не торчал бы ты у ворот!
— Вот дурак я! Да ладно: красотку в ручье
Я другую пойду отыщу.
Пусть повесят меня на первом суку,
Если я ее упущу!
— Поступай как знаешь! — сказала она.—
Но, клянусь, до конца твоих дней
Вряд ли выпадет случай лучше тебе…
И — закрылись ворота за ней.
Есть пословица добрая в наших краях,
Я ее заучил назубок:
«Когда ты захочешь — тебе не дадут,
Если ты не хотел, когда мог!»

Был солнечный полдневный час,
И всяк бы жрал и жрал.
В кишках у Вэтти голод взвыл,
И малый заплошал.
Багров, как окорок свиной,
В коптильне знавший крюк,
Он заскорузлою рукой
Сжимал ольховый сук.
Таким содеется лицо
И щегольских персон,
Такою лорда станет пясть.
Работай с наше он.
Его башка была, что куст,
А шляпа, как скирда.
На роже там и сям росла
Клочками борода.
Но голод, что голодный червь,
Проел ему кишки,
И всюду чудились ему
Съедобные куски.
И в кухню спешно он попер
Попер к милашке Медж,
И у плиты он сел без сил
Горшков с едой промеж.
«Встань! — рявкнул он. — Толстуха, встань!
Не дай душе пропасть!
Из первых блюд или вторых,
Но дай нажраться всласть!»
В голодный этот постный час
Один хорош искус:
Густой похлебки мисок пять
И мяса жирный, кус.
«О Вэтти! — отвечает Медж.—
О, лжив был твой зарок!
Влюблен ты, Вэтти, не в меня,
А в пудинг и пирог!
О, вспомни, Вэтти, полночь ту,
Когда все улеглись.
Ты щеки целовал мои,
Они возьми — ввались!
Зачем-то зад мой похвалил,
А я возьми — поверь!
И руки в ямочках ласкал,
Где ямочки теперь?
Зачем-то ленту посулил,
Подвязки на чулки.
Подвязки есть — а толку нет,
Чулки мне велики!
О подлый Вэтти, сколько раз,
Поскольку ты мне люб,
Я крала с кухни пироги
И отливала суп.
Но — чу! — к обеду вон звонят,
Пойду снимать горшок!
Пойду, подлец, опять потеть
Я для твоих кишок!»
Поел хозяин, помолясь,
Медж в кухню отпустил.
Веселый Вэтти ей сказал,
Что — слаб и нету сил.
Пошел и подошел к столу,
Где хаггис жирный прел,
Воткнул в середку острый нож
И, что отрезал, съел.
И трижды крикнул: «Медж, поешь!
Роскошная жратва!»
И жрал, покуда не сожрал,
И не подох едва.

Секрет есть у нашего короля,
Ужасно важный секрет,—
Явился наших перетанцевать
Английских рыцарей цвет.
Декрет королевский издал король,
Ужасно важный декрет:
«Примчите Красотку из Энглисси
На королевский паркет!»
Красотка была белей молока,
Белей не видывал свет:
«Какая мне будет корысть, государь,
От танцевальных побед?»
«Пятнадцать пашен, а также ветряк —
Живи, не ведая бед!
И лучший рыцарь из свиты моей
Возьмет тебя в жены, мой свет!»
Пятнадцать лордов в танец она
Ведет за собой вослед
Но десять вечера бьют часы,
А лордов с ней рядом нет.
Тогда поднялся пятнадцатый лорд,
И — думаю — был он задет.
Он меч свой и перевязь отложил,
Как требовал этикет.
И гордо промолвил: «Ее победить
Я вышел — вот мой обет!»
Но десять вечера бьют часы,
А лорда с ней рядом нет.

— Ты не видел малышку? Ты не видел глупышку?
Мою милую ты не встречал на лугу?
Ты ее не приметил, где боярышник в цвете,
У ручья, на зеленом его берегу?
Ее волосы — лен, ее кожа — сметана,
И темна синева ее ласковых глаз,
Губы — сладкие вишни у любимой малышки.
В час вечерний ушла — до сих пор не нашлась!
— Я не видел малышку, я не видел глупышку,
Твою милую я не встречал на лугу.
Но я встретил другую, свою дорогую,
У ручья, на зеленом его берегу.
Ее волосы — лен, ее кожа — сметана,
Синева ее глаз глубока ж темна,
Губы — розы краснее, спелой вишни вкуснее,
И сладки поцелуи, что дарит она.
— Да, ты встретил другую, не мою дорогую,
У ручья на исходе вчерашнего дня.
Та меня не обманет, на другого не взглянет,
С той поры, как она полюбила меня.
Ее имя — Мэри из замка Кери,
Я ребенком ее на коленях качал.
Хвастунишка спесивый, будь ты самый красивый —
От нее поцелуев бы не получал!
— Ее имя — Мэри из замка Кери,
Значит, это ее я вчера повстречал.
Гордо сердце малышки, скромность — тоже в излишке,
Но сладки поцелуи, что я получал!
Кровь его закипела, лицо потемнело,
Диким блеском сверкнули глаза, как ножи:
— Наглый лжец, защищайся, бежать не пытайся,
Ты раскаешься, подлый предатель, во лжи!
Наглый лжец улыбнулся и шапки коснулся,
Снял ее — и рассыпался лен по плечам.
Плед — за шапкою следом. Под бесформенным пледом
Белогрудая дева открылась очам.
— Не моя ли малышка, не моя ли глупышка
Предо мною предстала, скромна и горда?
— Ты прости меня, Джемми, я клянусь тебе, Джемми,
Что теперь не покину тебя никогда!

Трех дочек-красавиц граф Вайтон взрастил,
Ах, боже, как были они хороши!
У старшей девицы — поместье и дом,
Она же влюбилась в слугу своего.
Вот шла она берегом тихой реки,
Ах, боже, была она так хороша!
Увидела Риччи, слугу своего,
С красивыми лентами на рукавах.
«С посланьем от графа спешу я, мадам,
Письмо вам от графа несу я, мадам,
Граф Хьюм ждет ответа на это письмо,
Готов он служить вам усердно, мадам».
«К чему его письма? — сказала она.—
К чему его служба? — сказала она.—
Ведь слово дала я и слово сдержу,
Что буду твоею и больше ничьей».
«Зачем же вы так говорите, мадам,
Зачем надо мною смеетесь, мадам,
Ни золота нет у меня, ни земель,
Так можно ли жить вам со мною, мадам?»
«О Риччи, я буду, где хочешь, с тобой,
О Риччи, я буду, где скажешь, с тобой,
И стану я ждать, чтоб меня ты позвал,
О Риччи, чтоб я была вечно с тобой!»
Когда через Старлинг промчались они,
Ах, боже, была она так хороша!
Глазели зеваки на шелковый шлейф,
На Риччи ж никто из людей не смотрел.
Когда Эдинбург проезжали они,
Ах, боже, была она так хороша!
Вельможи мечтали ей сердце вручить,
Не зная, что Риччи она отдана.
Когда же к свекрови явились они,
Ах, боже, была она так хороша!
Сказала свекровь: «Подоткните подол
И в хлеве навоз разгребите, мадам!
Скажите, неужто не жаль вам, мадам,
Ответьте, да разве не жаль вам, мадам,
Что дом в Камберленде покинули вы
И в доме слуги поселились, мадам?»
«О чем мне жалеть? — отвечала она.—
И что мне терять? — отвечала она.—
Я то обрела, что Судьба мне дала,
И то, чего жаждало сердце мое».

О господа, откройте уши,
Сейчас я песню вам спою
О том, как лорд, наследник Линна,
Беспечно начал жизнь свою.
Мать выросла в семействе знатном,
Отец достойным лордом был,
Увы, они ушли на небо,
А он весельчаков любил.
И шли разгульные попойки,
Пиры с заката до утра,
А лучшей для него усладой
Была картежная игра.
Он хохотал, кутил, резвился,
В забаву деньги превращал
И не копил, а только тратил —
Тут и король бы обнищал.
Так лихо жил наследник Линна,
Пока совсем не сел на мель,
Настало время для продажи
Угодий, замков и земель.
В его семье слуга был хитрый,
Который, жаждя перемен,
Добился денег и богатства,—
Его прозвали Джон Безмен.
«Не унывай, наследник Линна,
Ведь я, покорный твой слуга,
Тебе дам золота и денег
За пашни, земли и луга».
«Увы, то золото, что было,
Теперь в руках других людей;
Дай, Джон, мне денег — а за это
Моими землями владей».
И Джон Безмен составил запись,
Где все учел и указал;
Увы, на каждый фунт уплаты
Земли он на три фунта взял.
Он деньги выложил охотно,
Он рад был сделке без потерь:
«Тебе — монеты, мне — поместья,
Я Линна властелин теперь!»
Так продал все наследник Линна,
Все оптом, до клочка земли,
Все, кроме нищенской лачуги,
Стоявшей от людей вдали.
Ему отец твердил пред смертью:
«Ты к жизни праведной негож,
Ты промотаешь все владенья,
Все золото ты проживешь.
Но этот дом не продавай ты,
Клянись Спасителем Христом;
Когда тебя весь мир оставит,
Найдешь ты друга в доме том…»
«Друзья, — сказал наследник Линна, —
Я вновь богат, давайте пить,
Тому вовек не знать веселья,
Кто золото привык копить».
Так было пропито без меры,
Без счета золотых монет;
И вот все золото исчезло,
Глядь — а друзей-то нет как нет.
В карманах пусто; три монетки
Всего осталось из добра:
Одна свинцовая, другие —
Из меди и из серебра.
«Увы, — сказал наследник Линна,—
Во всем я виноват один,
Я мог бы обойтись без денег,
Когда принадлежал мне Линн.
Но у меня друзей немало,
Чего бояться мне беды?
У всех займу я понемногу
И тем избавлюсь от нужды».
Один дружок больным сказался,
Другой и сам был весь в долгу,
А третий прочь прогнал, промолвив:
«Кормить лентяев не могу!»
«Увы, — сказал наследник Линна,—
Выходит, я же виноват?
А ведь друзьям жилось жеплохо
В те дни, когда я был богат!
Мне стыдно клянчить подаянье
У тех, кто пил мое вино.
Работать я не научился,
Красть и разбойничать грешно.
Пойду-ка, по отцову слову,
В тот дом, к безлюдным тем местам:
Когда меня весь мир оставил,
Найти я должен друга там».
И поспешил наследник Линна
Через болота прямиком
В уединенную долину,
В отцовский обветшалый дом.
Вот он пришел и огляделся,
Ища удобства и уют,
Но голы, пусты были стены
И так тоскливо было тут!
Напрасно свет дневной стремился
Вовнутрь, в жилище вход ища,—
Окошки низкие, слепые
Исчезли в зарослях плюща.
Ни стула, ни стола, ни лавки,
Ни очага, ни тюфяка,
И только мрачно и зловеще
Петля свисала с потолка.
К петле приколота записка,
А в ней написаны слова:
«Ты золото свое растратил,
Бездельник, жертва мотовства!
Твое безделье и беспутство
Давно предвидел я — и вот
Твой верный друг, — он от позора
И от стыда тебя спасет!»
Был поражен наследник Линна,
Загробный прочитав упрек,
И сердце от вины забилось,
И щеки стыд ему обжег.
И застонал наследник Линна,
Постигнув пагубность утрат:
«Да, по душе мне друг пеньковый,
И с ним я побрататься рад!»
Он голову просунул в петлю,
Всем телом на нее налег,
Упал — и в тот же миг увидел,
Как расступился потолок.
Он чуть не умер от испуга,
Но был он все-таки живуч;
Очнулся — вновь пред ним записка,
И золотой в записке ключ.
И вот из нового посланья
Узнал он место тайника,
В котором спрятаны надежно
Вместительных три сундука.
Два были с золотом червонным,
А третий полон серебра,
Бумага рядом, на бумаге —
Следы отцовского пера:
«Еще раз, сын мой, повторяю:
Живи, как должно, на земле,
И если прошлое не бросишь,
Окончишь жизнь свою в петле».
«Отец, — сказал наследник Линна,—
Я слово здесь тебе даю,
Что я исправлюсь — а иначе
В петле окончу жизнь мою».
Поклялся так наследник Линна
И прочь пошел от этих стен,
Шагал он торопливо к дому,
Где жил мошенник Джон Безмен.
Глядел тот важно, по-господски,
И спеси было в нем полно,
А за столом сидели лорды
И пили крепкое вино.
«Я рад, мой добрый Джон, что вижу
Тебя с достойными людьми;
Прошу тебя об одолженье:
Хоть сорок пенсов мне займи».
«Ступай отсюда прочь, бездельник,
И покорись своей судьбе;
Да буду я отвержен богом,
Когда хоть пенни дам тебе!»
Тогда сказал наследник Линна
Не Джону, а его жене:
«О леди, будьте милосердны,
Хоть что-нибудь подайте мне».
«Ступай отсюда! Я не стану
К подачкам нищих приучать;
А если вешать оборванцев,
То надобно с тебя начать!»
Но произнес один из лордов,
Что за столом у Джона пил:
«Эй, обернись, наследник Линна,
Ты, помню, добрым лордом был.
Ты был радушным, щедрым малым,
И это не забыли мы —
Тебе дарю я сорок пенсов
И столько же даю взаймы.
Ты, Джон, давай ему отныне
Вино и место у стола:
Ведь ты скупил его владенья,
И сделка выгодной была».
А Джон Безмен ответил злобно,
В торгашеский впадая пыл:
«Да буду я отвержен богом,
Коль не в убыток я купил!
Я говорю, наследник Линна,
Тебе и этим господам,
Что я дешевле на сто марок
Обратно все тебе отдам».
И тут сказал наследник Линна:
«Составьте, как велит закон,
Об этой новой сделке запись,—
А вот и деньги, добрый Джон!»
Упал на стол с веселым звоном
Битком набитый кошелек,
И Джон Безмен, объятый горем,
Ни слова вымолвить не мог.
Швырнул наследник Линна деньги:
«Ты, Джон, их должен сосчитать,
Тебе — монеты, мне — поместья,
Я Линна властелин опять!
А ты, что за меня вступился,
Ко мне сочувствие храня,—
Возьми обратно сорок пенсов
И сорок фунтов от меня».
«Увы, — заохала хозяйка,—
На горе мне такой обмен:
Вчера был «леди Линн» мой титул,
А нынче — «госпожа Безмен».
«Прощай, — лорд Линн сказал Безмену.—
А если снова, на беду,
Решу свои продать я земли,
К тебе я, Джон Безмен, приду…»