Стихи Риммы Дышаленковой — самые популярные.

Когда не удивляет красота
живительно зеленого листа,
когда тебя уже не потрясает
река, что никогда не иссякает.
И завязь, и налитый соком плод,
и женщина, что сына принесет!
Когда и сын — не сын,
когда и брат — не брат,
когда и дом — не дом,
когда отец не свят,
не милосердны дочка и сестра,
жена не слышит твоего ребра…
Когда случится униженье красоты,
от ран и боли кем спасешься ты?

Не даст лекарства одичалый лист,
вода не напоит, не исцелит,
отравлен нелюбовью, горький плод
болезнь и разрушенье принесет.
Унижен сын — ему отец не свят,
унижен брат — уже не брат, а враг,
и женщина, унижена в любви,
возненавидит все пути твои…
Тогда и рухнут связи и мосты.
Да не случится униженье красоты.

Бегите от любви в работу,
крушите монолиты скал,
а в них — бетонно и бесплотно —
ваш и возникнет идеал.

Бросайте яростные краски,
бросайте прямо в белый свет!
И в них стремительно-прекрасный
взойдет возлюбленной портрет.

И встанет ночью в изголовье…
Но лишь коснетесь вы его,
он обернется горьким словом
стихотворенья одного…

И как ни странно откровение,
я знаю, что ни говори:
во всех стихиях вдохновение —
преодоление любви.

И молнии били, но мы приближались друг к другу.
И лезвия их прижигали траву на тропе.
Но мы одолели с тобой вековую разлуку,
пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе.
Послушные мы, не желаем стихии перечить.
Минует огонь эту пядь беззащитной земли.
Какие-то люди сердито идут нам навстречу,
и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли.
Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться,
вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.

Уехал. Заштопать на сердце прореху,
из страха, с размаха, судьбе на потеху,
изведать далекое в далях скитание,
изладить разлады, сыскать сострадание.

Уехал! Вот умница, вот полководец:
дожди иссушил, снегопады развеял.
Теперь при такой чужестранной погоде
дождаться тебя будет много труднее.

А я поджидаю на облачке белом.
Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: —
Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал,
мятущийся и без вины виноватый?

Невежды упорны.
Беспечны глупцы.
Буяны лелеют свою безрассудность.
Но в горе, как в буре,
все люди — пловцы,
и всех настигает
внезапная мудрость.

1. Озеро Банное

Край волшебный, отеческий, ласковый,
красота твоя самая близкая.
И просторы и горы Уральские
не заменишь краями альпийскими.

Чувство милое, нежное, главное
от рождения сердцу подарено:
в чаше яшмовой озеро Банное,
не равняю тебя со Швейцарией.

Залюбуюсь ли старенькой матерью,
обниму ли дитя неразумное,
стол накрою узорчатой скатертью,
озарюсь ли любовными думами…

Эти чувства, глубокие, странные,
так похожи на озеро Банное.

2. Храм

И ритмы и столбцы,
террасы, парапеты,
зеркальные паркеты,
все парки и дворцы

Художник угадал
у озера лесного,
что блещет так дворцово
у приозерных скал.

Горячий небосвод
рокочет и сверкает,
и облако сияет
посередине вод.

И просится к устам
с молитвой слово: Храм.

3. Не ведая другого языка

Смотри, не на востоке, а на западе
вскипела одинокая звезда.
Должно быть, весть далекая, крылатая
примчалась к нам на озеро сюда.

Заговорили камни что-то сложное,
взорвали чайки криком тишину.
И озеро завьюжилось, встревожилось
и гонит говорящую волну.

Какие-то случились в мире новости.
Об этом все бормочет и кричит.
И, раздражаясь нашей бестолковостью,
звезда бросает резкие лучи!

Не ведая другого языка,
всю ночь стучали волны в берега…

4. Рыболовы

Качаются на лодках рыболовы,
галдят и ловят раков пионеры.
Но вот, надвинув кепочки на брови,
на озеро выходят браконьеры.

Вот отскрипели хлипкие ступени,
шагнули в лодки жесткие фигурки.
Отбросили изломанные тени,
отплюнули на озеро окурки.

Как тишине полуночной помочь?
Наверно, так рабов секли плетями.
Была Варфоломеевская ночь.
Давили рыбу мертвыми сетями.

Костер в ущелье дальнем полыхал:
там браконьер от битвы отдыхал.

5. Озера дух

Во тьме надозерной ты был словно озера дух.
Широким плащом над тобою клубились туманы.
Спокойных, прохладных, нежадных, невидимых рук
коснулась и я, как спасительного талисмана.

Мы в воду вошли. Ты сказал мне: «Не бойся, плыви!»
И тут же исчез. А меня лишь вода окружала.
Ни дна нет, ни неба, ни света, как в нашей любви.
Потом и меня в этом мире волшебном не стало.

Но озеро было всевластно и вездесуще,
дождем заполняло ущелья, прибрежные кущи,
оно заливало все знаки и признаки гор…
Тогда-то и вышли русалки на водный простор.

Над озером музыка вечного мира звучала.
И нас разлучала.

6. Прощание

Так дружелюбен здесь вечерний свет.
И озеро, и лик его, и взоры…
Как будто бы любимый человек
ведет со мной ночные разговоры.

Родные непонятные слова,
прощальные, замедленные жесты.
Тут главное, что все-таки мы вместе:
в миг умещаемся едва-едва.

Еще сей час, сей день — до темноты
я впитываю все твои черты,
как пьют холодный приозерный воздух.

В тебе стоит такая тишина,
что мысль твоя пустынная слышна,
и ты мерцаешь, как мерцают звезды.

Земляк

Среди наших земляков
он один у нас таков:
он и к дружбе тяготеет,
и к предательству готов.

Гурман

Вкушая дружбу, понял я,
что очень вкусные друзья.
Вкусил врага на ужин:
враги намного хуже.

Самохвал

О, если б самохвал был само-хвал!
Он требует моих, твоих похвал.
Беда ли, что не стоит он того?
Беда, что я вовсю хвалю его.

Ханжа

Он созерцал «Венеру» Тициана
для выполненья государственного плана.

Ревность

Люблю родной завод. О, сколько бед
в любви моей, сколь ревности и злости!
Ко мне не ходит в гости мой сосед,
я тоже не хожу к ревнивцу в гости.

На пути к штампу

Его назвали многогранным,
и он доверчиво, как школьник,
гранил себя весьма исправно
и стал похож на треугольник.

Мираж

Реальный, будто новенький гараж,
явился мне из воздуха мираж.
— Уйди, мираж! — сказал я гаражу.
Гараж в ответ: «Обижен, ухожу».
Смешные нынче стали миражи,
уж ты ему и слова не скажи.

Дешевая продукция

Наше промобъединение
производит впечатление.
Нет дешевле ничего
впечатления того.

Я и идея

У меня в голове есть идея.
Я идеей в идее владею.
И случается проблеск иной,
что идея владеет и мной.
А на деле ни я, ни идея
абсолютно ничем не владеем.

История

История, друзья мои, всегда правдива,
история, друзья мои, всегда права.
Об этом говорит всегда красноречиво
чья-нибудь отрубленная голова.

Парадокс

Наука устраняет парадокс,
художник парадоксы добывает.
Но парадоксу это невдомек,
ведь парадоксы истины не знают.

Прекрасное и безобразное

Уничтожая безобразное,
прекрасное сбивалось с ног.
— Но я люблю тебя, прекрасное, —
шептал восторженно порок.

Бессовестная статуя

Когда бы у статуи совесть была,
она бы сама с пьедестала сошла.
Пошла бы, куда ее совесть велит,
Но совести нет, вот она и стоит.

Идеалист и материалист

Спорят два философа устало,
древний спор уму непостижим:
— Это бог ведет людей к финалу!
— Нет, мы сами к финишу бежим!

Творчество

Ученый паучок, философ и жуир,
познал весь белый свет и весь подлунный мир,
и взялся сотворить всемирную картину,
но получилась только паутина.

Дедукция

Этот метод очень важен.
Если вор — прокурор,
то дедукция подскажет,
что судья подавно вор.

Ошибочно

Ни матери не понял, ни отца,
ни старика не видел, ни калеку
и заявлял с улыбкой мудреца:
«Ошибочно считаюсь человеком».

Под каблуком

Зачем ему семья и дом?
Он жить привык под каблуком:
любой каблук повыше
ему заменит крышу.

Трос

От тяжести порвался трос
и стал похожим на вопрос.
Я тоже был надежным тросом,
а стал язвительным вопросом.

Стыдливый страус

Обычный страус не стыдился
от страха скрыться под песком,
а этот от стыда прикрылся
еще и фиговым листком.

Гонение на влюбленных

При всех эпохах и законах
гоненье было на влюбленных.
От страха за такую жизнь
влюбленные перевелись.
И правда, чем гонимым быть,
уж лучше вовсе не любить.

Дитя

Идти боится по лесной дорожке,
страшится муравья и конопли.
Сторонится коровы и земли.
Не ест ни молока и ни картошки.

На Урале

Далеко-далеко на Урале
ящер с ящерицей проживали.
Жили двести лет, а может, триста
между хрусталей и аметистов.

А теперь на шлаковых отвалах
ящеров и ящериц не стало,
да и бесполезных самоцветов
на Урале тоже больше нету.

Любитель тупика

Зашел в тупик —
доволен тупиком.
Но в тупике возник родник.
Вся жизнь ушла
на битву с родником.
А что ж тупик?
Тупик теперь в болотце.
А что ж родник?
Как лился, так и льется.

На синем краю травостойной, душистой планеты
и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер,
и розы цветут, и кипит молодой виноград,
и персики зреют, и груши усладой пьянят.

Мы двое на море под парусом встречи-разлуки.
И волны морские теплы, как любимые руки,
и камни приморские влажно и нежно блестят,
и губы то руки целуют, то пьют виноград.

Но море уходит, и в камне возникли узоры,
и в камень свернулось пространство беспечного моря:
и море и суша, и роза и груша — теперь талисман,
мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?

Желтый, красный, снежно-вьюжный,
круглый, плоский и овальный,
перламутрово-жемчужный
и орехово-миндальный…

Что им моря бури-ветры?
Знают камешки порядок:
просто надобно при этом
повернуться с боку на бок.

Под палящим белым солнцем
камню лучше не вертеться,
надо преданно и ровно
в очи солнышку глядеться.

Не летать подобно птице,
не мечтать подобно богу,
если речка с гор примчится,
уступить реке дорогу…

Все познали, все видали,
аккуратные такие.
Разве молния ударит
в эти камешки морские?

— Для кого цветешь в долине, роза? —
спрашивал ревниво соловей.
Отвечала красная нервозно:
— Если можешь, пой повеселей!

Ночь провел перед цветком прекрасным
молодой взволнованный поэт:
— Для кого цветешь ты, мне неясно?
— Я цвету не для поэтов, нет…

Утром рано подошел садовник,
землю каменистую взрыхлил,
поглядел на гордую любовно,
безответно руки уронил.

Но когда погасли в небе звезды,
подступило море к берегам,
и открылась раковина розы,
и припало море к лепесткам.

Море розу ласково качало,
и, не помня больше ничего,
роза и цвела и расцветала
на плече у моря своего.

Вся земля покрылась нежным цветом,
в небе стали радуги гореть.
Соловью, садовнику, поэту
оставалось только песни петь…

Все море полно совершенства и блеска,
тревоги, любви,
и я не таю удивленные, детские
чувства свои.
Малы, незначительны, необязательны,
мы, может быть, с привкусом лжи,
но лики людские, как волны морские,
подвижны, свежи.
Художник дельфинов из пепельной глины
у моря лепил.
И звук окарины из белых дельфинов
над морем поплыл.
Но звук окарины и белых дельфинов
художник раздал по рублю.
А губы художника в пепельной глине
шептали: «Я море люблю.
Я море люблю, переливы марины
и профиль скалы Карадаг,
но вот сотворяю из глины дельфинов,
у нас, у людей, это так…
В свиданиях с морем искать воскресений,
молить о любви,
о тех, кто вдали и вдали совершенен,
но только — вдали».

И люди будут, как песок.

В пустынях стоят маяки:
священные, вечные храмы.
Их кто-то поставил упрямый,
там чистые бьют родники.

Пустыня прекрасна, как смерть,
прекрасен песок-разрушитель:
заносит иную обитель,
и вот уж обители нет!

Но в храме — духовная сила,
она все живое сплотила
для жизни вокруг родника:
оплот в этой бездне песка.

Они равносильны пока:
строитель и разрушитель,
песок и живая обитель…
но в мире все больше песка.

Прошли пилоты — русский и узбек,
звездой Чулпан сверкнула стюардесса.
Висит в салоне девичий портрет,
весенний, будто ветер поднебесный.

Наш самолет летит в Кашкадарью,
рабочий рейс на юг Узбекистана.
— Что за портрет,- соседу говорю,-
портреты в самолете — это странно!

Сосед мой виноград перебирал,
был удручен своим солидным весом.
Тогда в салоне голос прозвучал,
высокий голос юной стюардессы:

«Товарищи, в этом самолете
совершила свой подвиг
стюардесса Надя Курченко.
Во время полета по маршруту
Сухуми — Батуми
она преградила бандитам
путь в кабину к пилотам.
Надежда Курченко посмертно
награждена орденом Красного Знамени.
В салоне самолета — ее портрет.
Эта реликвия является залогом
безопасности нашего полета».

Притихли дети, мой сосед
забыл про сетку с виноградом,
все пассажиры на портрет
подняли трепетные взгляды.

В салоне встала тишина.
Одни моторы воздух режут.
Нам улыбается она
с портрета — Курченко Надежда.
Летящая средь летных трасс
неведомой бессмертной силой
святыня подвига всех нас
в который раз объединила.

— Будь счастлива, звезда Чулпан, —
мы повторяли после рейса.
— Теперь наш рейс в Афганистан, —
в ответ сказала стюардесса.

В степях песчаных Казахстана,
где нынче хлебно и светло,
вдруг драгоценно и чеканно
сверкнет старинное седло.

Зачем такой изыск высокий
для скудной жизни кочевой?
Вернее нож,- в нем больше прока,
ружье и выстрел огневой!
Нет! Это деве черноокой
творил седло мастеровой.

Красою тронут несказанной,
отброшен от насущных дел,
он от восторга тихо пел,
и сердце в серебро чеканил,
как будто нам сказать хотел,

что путь земной исполнен праха.
Но, чтобы счастье отыскать,
и конь и женщина казаха
должны вперед лететь без страха,
должны, как лезвия, сверкать.

Здесь, у подножия Востока,
жена не знала паранджи.
Ее любовь звездой высокой
(тайком от грозного пророка)
считали мудрые мужи.

И царственный карлик —
гранатовый куст.

Когда полмира пламенем объято,
когда повсюду, как штыки, солдаты,
отец и сын за каменной тюрьмой,
она — портрет из залов Третьяковки,
она — скульптура в мягкой упаковке,
и свет ее замаскирован тьмой.

Ее колонной мраморной прозвали,
от вражьего нашествия спасали,
везли в Ташкент, как некий идеал.
Она, окаменевшая, молчала
и лишь четверостишия роняла,
как жемчуг, на каррарский пьедестал.

С Ахматовой, ожившей от блокады,
и Дант и Пушкин, и сама Эллада,
как царский поезд, прибыли в Дюрмень.
Глубокий край, во тьме — звезда Востока,
а по камням ступает одиноко
Ахматовой торжественная тень.

Ни знанием, ни скорбью не нарушив
азийские причудливые души,
она глядела в дали твои, Русь.
Ждала исхода битвы богатырской,
молитвою молилась монастырской
и мимоходом дланью материнской
гранатовый благословила куст…

Говорят, геолог пропадал в тайге,
в северном походе, на Юган-реке,
будто бы девчонка встретилась ему,
будто допустила к сердцу своему.
Где живешь, красавица? Говорит: «Пыть-Ях!»
Как зовут, красавица? Говорит: «Пыть-Ях».
Веселится, кружится, огонек в глазах.
Обнял юноша ее, вскрикнула; «Юнг-Ях!»
Ночь сгорает на кострах,
тает ягода в губах,
дремлет девица в объятьях,
шепчет милому: «Юнг-Ях».
Северное лето, грозная река.
Только чудо это длится не века.
Он ушел по крыльям первых паутин:
«По моим дорогам я брожу один…»
Тает девица во льдах, растворяется в цветах,
удивляется разлуке, укоряет: «Савысь-Ях!»
В северном походе, далеко в тайге
поселились люди на Юган-реке.
И, конечно, чтили подвиги свои,
но не разлюбили слово о любви.
С той поры и светят в северных краях
Пыть-Ях, Юнг-Ях, рядом Савысь-Ях.

* * *

Пыть-Ях, Юнг-Ях, Савысь-Ях.
По колодам, по болотам — в сапогах.
Это северные будут города,
а пока летят нефтяники сюда.
И строитель вдоль дороги ставит дом,
и тайга теснится хмурая кругом.
Север, Север, факел огненный до звезд,
обжигает ветром северный мороз,
бездорожье, непогода, неуют,
но откуда дети весело бегут?
Если дети прилетели в те края:
в Пыть-Ях, Юнг-Ях, Савысь-Ях,
значит, люди обогреют навсегда
неприветливые эти города.

Не меч и не лазерный луч,
дорога тайгу опалила.
Цепляясь за тряпочки туч,
немного тайга отступила.

Следы отступленья видны:
леса полегли, как пехота
на бранное поле войны.
Да так и гниют на болотах.

Летит над погибелью путь
в края ледовитой погоды,
но просто с дороги свернуть
не смеют нигде пешеходы.

С опаской ребенок глядит
в таежные глуби-трясины:
там нефть, как чудовищный кит
ворочает черную спину.

Еще не закончен расчет
на этих угрюмах и кромах:
тайга от тайги не спасет,
и только дорога несет
к не очень знакомому дому.

Для чего сегодня улетают,
пропадая в небе, корабли?
Неужели праздник исчезает,
праздник жизни с высоты земли?

Неужель сестрички мои, братцы
приголубить землю не смогли?
Неужели горько целоваться
и молиться высоте земли?

Неужели хлебные колосья,
лета зоревая чистота,
неужель весна, зима и осень,-
более уже не высота?

Неужель младенцы и газели…
Кавалеры, розы и шмели…
Неужели птицы и свирели…
Покидают высоту земли?

Обнимая Божие творенье,
я прошу пощады и любви.
Я зову к себе в стихотворенье
праздник жизни с высоты земли.

Внезапная радость общения с небом!
По горному гребню блуждают огни,
дома хороши своим кровом и хлебом,
но все же без неба ничтожны они.

Высокое, сильное, стройное тело!
Ну, что бы твоя неуемная власть,
когда бы душа к облакам не летела,
под бурями, как облака, не рвалась!

И все же в безмерную неба пустыню,
где звезды рисуют свои миражи,
людей не безумство влечет, не гордыня,
а поиск такой же летучей души.

И так же, как солнце, багровым дыханием
гонит к зениту стрелы зари,
любимый, с далеких твоих расстояний
с высокой любовью моей говори!

Не имеет любовь моя
пограничной своей черты:
я верна тебе, как земля,
по которой уходишь ты.

Будет поезд. И самолет.
Будут лодки и корабли.
Если в море твой путь уйдет,
море тоже — вокруг земли.

Вот какая тебе цена.
И другой не будет, не жди.
А теперь я хочу быть одна,
уходи.