Стихи Ольги Ермолаевой

Вешнего пала возлюбленный дым!Дымной волной полонилоВнутренность «скорого», рвущего в Крым…Милая! Ошеломила!.. Я-то влекла на холмах золотыхГрузного сердца усталость…Тысячу лет в колыбелях твоих –Рвущихся с рельс! – не качалась. Радость! Деревья пустилися впляс,Гнёзда грачиные зреют…Только осины – светлей моих глаз,Все остальные – темнее… Зависть моя! На разъездах глухихК вечеру топятся печки.Встали с постелей своих ледяныхОсвобождённые речки. Милая, эти поленницы дров,Эти твои полустанки!..Вздетые на частоколы дворовЭти стеклянные банки! Чёрные гроздья грачей ввечеру,Месяц над лесом укромный.Баба с граблями, белье на ветру,Гусь одинокий на брёвнах. Шпалы, дорожника жёлтый жилет.Грубо-дегтярный товарный.Этот счастливо-оранжевый светВ угольных рамах казармы. И, вдохновеньем весны обуян,Некий малец мокроносый,Словно зверька, выпускает в бурьянКрасный огонь на откосы. Пшёл, вороные!.. Кочевия звёзд…Утром, лишь очи откроем –Взмоет к лицу, как нашедшийся пёс,Ветер в полях под Джанкоем… Милая! Знаешь, что продыху нетВ каторжной, бабьей, острожной… –Как в малолетстве – гостинцев пакет –Воздух железнодорожный!

Помните, на Пушкинской песню в метро,гвалт, джек-пот, бутики, идиотские бистро:“Выйду на улицу, гляну на село,девки гуляют, и мне веселo…”Девки гуляют! какой, Серёж, восторг,ведь госпожа кураторша, презревшая Е-бург,могла быть заструячена в гигантский, с кремом, торт,а торт в конце фуршета вкатили б, как арбу,и госпожа кураторша, в натуре, голяком,восстала б из него во всей своей красе…Нет, всё, минималисты, стоим особняком,слабо нам, пуританам, хотя б гульнуть, как все!..Единственный, кто здесь воспринимается всерьёз, —с кровавыми белками, с кружащейся башкой,на лапах разъезжающихся деликатный пёс:о, словно бы прожектором, он высвечен тоской.Сухая пыль на холоде пахуча. Милый хламкоры обоев, извести старинной, кирпичей,до глянца закалённых… В Центре — дико. Он ничей,в неонах неисправных, доморощенных реклам.Пускай Москве про девок Горан Брегович поёт,я многое в шалаве, скрепясь, едва терплю,лишь сурик с жухлой охрой мне здесь компатриот,лишь дранку, штукатурку — без памяти люблю.Покров, Серёжа. Стал быть, дачной вольнице — конец;в потёмки да в тепло! — свет до полудня не тушить…Доходишь до отчаянья: всё, кажется, — крантец, —отчайньем пропитаешься — занятно дальше жить…

Мне жаль тебя терять, мой пылкий бедный разум,ну потерпи еще, сокровище мое.У нас варьянтов нет, хотя воскресший Лазарьмассирует плечо и смотрит на питье… …Какой калейдоскоп: с последним целованьемВладыка; узость в старом кладбище — дорог;даниловский отец Макарий со вниманьемнанизывает мной засоленный груздок… И бирюзовый шелк с отделкой чем-то белым,но! грубый молоток, но! инфернальный гвоздь,а дальше все пошло в воздушном блеске… Целымсемейством осокорье чудо вознеслось, так тускло серебрясь немыслимой короютопленого, под цвет, пожалуй, молокана ближней из аллей в Даниловском… Свекровьюмне, в принципе, могла быть та, что далека или близка от нас? Не чувствую, не слышуее, сцепившей птичьи лапки на груди…Я вместе с теплым ветром волосы колышусынка ее, он в черном ступает впереди. Учиться у него: он горем заморочен,но ведь создаст Господь такое существо, —рассеянный, он так внимателен и точени обращен ко всем, сплоченным вкруг него, так щедро и всегда сердечно, без усилий…Вот страшною лопатой — в коричневую грязь! —обрублен сноп моих желто-зеленых лилий:хоть Лидией была, но Лилией звалась… …Английские сегодня клеила обои:в оливковой тафте сбежался целый сад.И мокрою бумагой, и краской молодоютак пахнет у меня, и вбороны кричат еще по темноте, в шестом часу апреля,и пилит вертолет в такую рань к Кремлю,куда ж ему еще?. Мелю я, как Емеля,с ним вечно языком, чтоб не сказать “люблю”: — Голубовато-серый груздь, зовомый гладыш,Можайского уезда, представьте, моего,а на меня, мой друг, таким зеленым взглядомвообще хорош смотреть, я плавлюсь от него.

Я так же, как ты, от стыда опускаю ресницы,когда что-то лепит, как, рухнувши с дуба, Москвапо ящику… Знаешь, уже перешло все границытвое невниманье ко мне. И “Спартак” — “ЦСКА” навряд ли приманят тебя таксебешной игрою…Еще бы, еще бы, чтбо в обществе тусклом земномтому, чья стоянка теперь под Свинцовой горою,кто, видно, освоился там, в измеренье ином. … В беспамятном счастье сквозные качаются кроныбегущих вдоль насыпи лесозащитных полос,слоящийся воздух на шпалах, сухие перроны,и палом весенним причудливо выжжен откос. И ваш постоянно взволнованный, радостный ветер:он с моря, он перевалил за Маркхотский хребет!И твой, из Терскола, овечий подвытертый свитер,и хатка на синем до рези бела — это солнечный свет… Слоистые мергели, в складку косую все склоны,белы обнажения скал… Хоть бы пыльный самшит…Я так же, как ты, старомодные одеколонылюблю в хуторских магазинах: какой-нибудь “Шипр”. Хоть пыльный самшит посадить бы на холм материнский.Волшебные Гбайдук, Темрюк — твой кубанский Эдем.По вашей дороге — Афипский, Ахтырский, Абинский,и, верно, адыгские, дикие: Хабль и Энем. Степные походы — естественно, в самое пекло,по рисовым чекам — искать, где лежит Тиховской.В молочно-зеленой Кубани, нырнувши, ослепло(Пржевальский с Арсеньевым!) поцеловались с тобой. Тогда, в посрамление лермонтоведу-невежде(который сим фактом и не был нимало смущен!) —открыли, что Ольгинка там, на морском побережье,не то же, что Ольгинский в адской степи тед-де-пон. Иконы из Хортицы, быт в турлуке и самане,полоскою Крым с маяком розовеет в заре.Фигура поручика. Глины обрывов Тамани,сигнальные бакены в сером морском серебре. Там Ялта пыльцой кипарисной усеяна щедро,и след оставляешь зеленый, в нее заступив.Твои щегольские, с немыслимым запахом кедратебе же носила точить я, нещадно ступив твои карандашики…… Что, из Табакосовхоза идут серпантином машины на твой перевал,а горный родник — беглых друз его метаморфозытебя утешают ли так, как того ожидал? Живая субстанция, коей присуща и память,и вечный обмен информацией с внешней средой.О родоначальница! Хоть изваять, хоть обрамитьту вечную странницу, что, простецы, называем водой. Вот так и душа твоя, то ослабляючи узы,то вдруг приникаючи в бестолочь и разнобойк сидящей с безвременником аметистовой друзы:ее с геологии часто ношу я с собой.

Мир неприбран, подозрителен:а еще бы! — ткнула носомта в свой черный полиэтилен —и заткнись, матрос, с вопросом. Машинально стройность замыслаБожья, плача, отмечаю…Как ребенка, душу вынеслаЮрину, ношу, качаю. Кто тут помнит твой овал лица,золотистые ресницы?Детская твоя чернильницав виде деревянной птицы. В ней зеленая, муароваясоль на каменных чернилах.Вся узорная, кустарная,с головою на шарнирах, слева капелек свечных разбрызг.Кто ее к себе не двигал!Долгий клюв ее ты, что ли, грыз,видно, ручкой тыкал… В зале подзеркальник с зеркалом.Львят на темной рамевидел вдруг, когда позыркивал —притворившихся цветами. … Это год кончины Сталина.За Геленджиком палатасплошь кроватями уставленапионерского отряда. Как попервости ты мучился —вот из писем, наудачу:«Очень по тебе соскучился,часто плачу». Ночью ветер в щель под рамой дул,и в душе тоска сквозная:“Забери меня. Пешком уйду,я дорогу знаю”. От расстройства и волненияв письмах две ошибки.Но смирился тем не менее:факельщики, море, читки. Вот поведал ты станичникам(так и август минет!) —стих “К советским пограничникам”хорошо был принят. Ужин с блинчиками, булочками,новых фото глянец.С мальчиками танцевал и девочками«конькобежцы» — танец. Я таким тебя, мой миленький,и не знала бойким:чардаш танцевал, мой маленький,польку-тройку. Из какой-то книги тут про сборсписано советской:“Весело треща, горит костер”.Ах же, кот подлецкий… … И в Джанхоте бьет ночной прибой,твои камни взмокли.Было время и у нас с тобойпокупать бинокли. Переходы чрез хребет Маркхот,с держидеревом ночевки.Было время чуть не каждый годпокупать штормовки… … Консолидой ли, глядичеей,бессемянкой-грушей,мать ушла, во всем величии,бедной агрономшей на поля ли, ко своей волшбе,иль в левады, огороды…“Все равно скучаю по тебе,несмотря на красоту природы”. … Восемь факельщиков с факеламиза парадной аркойтьму твою, совместно с ангелами,освещают ярко ль?. … Захмелевший ты, удаленький…Во дворе у нас — граффити:«Оля дура. Юра маленький».Не врубалась. Не взыщите.

Прости, прости, что вовсе не с тобой(ты не ревнуешь, вот и не ревнуй!)я минеральной чокаюсь водойза Горный Зерентуй…Пропала жизнь, хоть все еще идет.Вон князь — и вышиб дно, и вышел вон…Я не увижу Нерчинский завод,Даурию, Онон.Ты знаешь песню, в ней на материкушел, ушел последний караван……И не услышу, как поет, велик,в ветрах, Хамар-Дабан.А бабушка в гимназии Читы.В Петровский декабристский же острогв пол-дня на лошадях доедешь ты,прабабушкин Хилок.Мне кажется, все рушится вокруг,и что последний срок уже настал.Иван Иваныч Пущин, милый друг,подайте мне сигнал.Бежать, бежать, покуда стража спит,ото всего, что сделалось — тюрьма.Там на Байкале с запада летитв ночи сарма.Воздушная слюда и тонкий парАргуни, с молоком кирпичный чай,Маньчжурия, и дедовский Хайлар,и синь — Китай…

Всяк — Бунин себе — средь пергаментов палых, рогож;в лесах закуришь, нахмурившись: неискушен…розовым волчье смертельное лыко цветет,ветрениц море — они анемоны тож, —их не берут… Грибным полосну ножом:вам не сюда, ошиблися этажом…прощай, прощай, о байчи, о идиот!А-он-безответен-прелестный-бедняк-простак…м.б. сделать рогатку, как в школе его обпулять?«Ты из какого отряда?. о, не шуми… вот так…» —учит в уснувшем лагере подростка вожатая-блядь. А он из отряда пернатых, неоспоримый факт,он тонок, великодушен, и нежен, и горд, и щедр;кто производит этаких — и-вкус-безупречен-и-такт? —видимо, оборонка в одной из подземных пещер. …Смеясь благодарно нитям цветным в чащобной канве,фиксируясь неприязненно на первом весеннем клеще,«Остановите меня!» — воспользуюсь текстом Д.В.(в скобках: только попробуйте!.. не подходите вообще…)

Герасимос, лев скорбен, пастью жарок,«занозу, – просит, – в лапе уцепи!»……гляди, какой швырнули нам подарок,как будто псам, сорвавшимся с цепи:с Бетховеном в ютьюбе из оконца,с победным криком Крыма: «ё-моё!»… –…Она, она опять! – затменье солнца;не знаешь, как теперь назвать её:печаль и грандиозная афера?химера, истребительница сна?…Редакторша, жестокая холера,персты в крови! – на что тебе она?

… Бедный серебрящийся високЖадно на Казанском целовалаИ про сей заветный перстенекМилому, смеясь, напоминала… … О, в лиманах солнце по весне,Тополей пирамидальных трепет…Прапорщик, израненный в Чечне,Третий раз из госпиталя едет. Все стараюсь взоры отводить:Столь его ранение кошмарно!Он совсем не может говорить,На листе корябает: «Тут хмарно»… Мощный храп. Стоянка. Тусклый свет.Долгий плач ребенка через стенку.Прапорщик печеньиц и конфетНа дорогу накопил в Бурденко. Он смешлив, и в этом мы близки.Молод, а уже седеет волос.«… Да зассыт и эти ползунки!» —Слышится мужской богатый голос… Только за Ростовом и пришлоСчастье, что в полях, во мраке, зелень.А дотоле все снежком несло,Свалки, железяки из расселин… Розов тонкий месяц. ЗамеревВ сумраке прелестном и печальном,Группы живописные деревВ ерике отражены зеркальном. Вот и свет, зеленовато-сер.Легкий воздух. Чуть иным дышалиЛермонтов, Марлинский и Лорер.Их в автомобиле не встречали… … Примулы. Нарциссы. До порыИ покой и благость жизни мерной…Как милы опрятные дворыС изабеллой крученой, пещерной. И когда за молоком бегуИ гляжу, теперь навек прощаясь, —Истово, как к злейшему врагу,Песики несутся, задыхаясь. О, какие замки! В красоте,Впрочем, уступающи размеру…Мы живем на той же широте,Что Харбин, Венеция, к примеру… Как красив народ… Везде грачи…Гиацинты драгоценно-редки…Абрикосов цвет и алычиЛипнет к моей траурной беретке. И у нас норд-остом дряхлый стволГрецкого ореха доломало.Нынче ж с моря Черного пришелЛедяной туман от перевала. Не чуднбо ль, как здесь, в проемах туч,Звезды по-иному разбросало?.Не чудней, чем свой служебный ключВзять сюда зачем-то из журнала… Мной обороняем дом и двор:От ворбов — крючком, от крыс — подушкой,А как ночь, так, Господи, топорУ меня лежит под раскладушкой. И твержу молитвы в полусне,Бунина пристроив в изголовье,Чтоб Россия не примстилась мнеСтрашной в сумасшествии свекровью. Рвет и мечет… А приткнусь поспать —Дикие напевы оглушают.Так негоже людям умирать.Так одни колдуньи умирают. В жизни не напелась… В закуткеМне, поспешной прачке, поломойке,Взвыть, ее увидев в лоскутке,Некогда оставшемся от кройки… Стоны горлиц, розовый восток —Каменею в ужасе и муке:Ей из сада принесла цветок,И у ней вдруг задрожали руки. Модница, гордячка. В сих краяхЗнаменита… Льет лекарство на пол.… Мальчик в пионерских лагеряхВсе по ней скучал и тайно плакал.

Псевдоготика для русских романтических сердец:эти стрельчатые арки в сочетанье с морем снега…Но в Быкoво твой баженовский овальный храм-дворецсамый лучший из конца восемнадцатого века. Этот строй остроконечных обелисков наверхув виде игол, вкруг главы, венчaнной шпилем(видных даже и теперь, в великопостную пургу), —парой башен-колоколен угловых еще усилен. На Владимирскую церковь так похож ее собрат —стрельчатый собор Николы с крепостной стены Можая…Двухколонность парных портиков с боков — стройнит фасад,белым камнем темный пурпур древней кладки украшая. Белокаменных, ведущих в храм холодный наверху,полукруглых парных лестниц превосходны балюстрады,а меж них портал (не топтана дорожка по снежку) —входа в нижние, и теплые, Господни вертограды. Это здесь, в семи верстах с Новорязанского шоссе,в иерейском облаченье, для меня почти немыслим,пред началом литургии обойдешь с кажденьем всеобраза — и чист, и строг, и силен, и независим. Лепит наспех анемоны, к удлиненным окнам шлетатлантический циклон, щедрый гость океанийский…Здесь душистое тепло, хор на клиросе поет,здесь в кадило, к угольку вложен ладан аравийский. Расточатся смолы жизни, ароматный жар уйдет,так же как сгорит смола из надрезов древ босвеллий.…Нищий голубь за стеклом долго слушал, как растет,топчет воздух у меня в доме болеро Равеля. Из латыни: “Будь здоров!” или, может быть: “Прощай же!”это имя твое “Vale!”… На второй Поста седмицевспоминай и ты меня, вертоградарь мой кротчайший,глядя в постную Триодь с каплей воска на странице. Эту медленную силу топчет дней моих орда;власть имущая — прошу милостыню под откосом.Я почти не ем, не сплю, скоро буду так худа,как боярыня Морозова в санях, с прозрачным носом. Чуть касаясь клавиш, струн ли и, вот именно, скользя,помнишь, в музыке прием, называется “глиссандо”?Это словно о тебе; лучше и сказать нельзя.Как ребенок, деловит, вопрошаешь: “Это правда?” Что ж, пока заткнула кривда камфорною ватой уши,и ушла на краткий сон похоронная команда,и глядят из всех зеркал обитавшие здесь души,что сказать тебе, дитя… Думаю, что это правда.

Сказал: – Напиши мне стишок! –на, возьми же, дружок……Мы словно в плену, и везде бэтээры и танки,повсюду взрывной этот шварцев смердит порошокот самоубийцы в её гробовой вышиванке…Меня унижающий и разрушающий шок…Каверны, проломы, где реют убитых фигуры,и двигатель – нищенский гуманитарный паёк,и страшно неловко от дурищи-литературы…Бетон развороченный, набок свисающий крест,сгоревший автобус, в подвалах ужасные ночи,и детская эта нашивка у Пегова «PRESS»…тут невыносимы длинноты, короче, короче!Такие родимые – Харьков, Харцызск, Иловайск(звала «Целовайск», я умела любить и лукавить,бывалоча с миленьким в «скором» свернём на Батайск…), –как пленного женщина бьёт по лицу!.. Целовайск! –и коршуном к ней – ополченец, орущий: «Отставить!»

Будет весь день долбитьдворницкая пешня…Как ты умел любить! …Мирная спит Чечня, и не произведенвойск федеральных ввод.Шаткий ночной вагондо Минеральных Вод. Лыжи везде стоят,зябок вокзал к утру.Любят Терскол наш брати молодняк из ГРУ*. Краснозвездовский гранд,душка-мой-офицер…Надпись в углу: «Шинданд».Весь изумрудный сквер. Будет шофер лететь:местный, небрежно-лих.Будут оранжеветьрощицы облепих. Вдоль колоссальных створгорных — за облака.В ликах структурных — гор —нежность, восторг, тоска. Вспыхнут на миг вдалисонмы рубак, вояк…Все — естество земли,и переимчив всяк. Нет ли и здесь родства:шитый оклад, убрус,и — двойная главаспящий вулкан, Эльбрус?. Что ледников, морен,жителей-неулыб,варварских грубых стениз ледниковых глыб, овенских катыхов,шкур на распялках рам…Как имена волхвов:медь, молибден, вольфрам. …Ёлочных три иглынайденных в рукаве,помнят, как мы смуглыв ангельской синеве. Хлад разрежен, искрист,солнце сквозь кожу век.Скриплый, мелкозернистобетованный снег. Запах хичин, Чегет,в трассах зеркальных склон,ультра-же-фиолетярок, как махаон. Сетью телячьих глазвспыхивал, тек Баксан.Залпом в стакан биясь,свет преломлял нарзан. …Медный браслетик мойпротив магнитных бурь,что ж я сама с собойв эту гляжу лазурь, слыша: «…на долгий путьподвиги и трудыблагословенно будьвсе естество воды!»

Вот сойдешь с ума и станешь Юрияждать из гарнизона ежедневно…Он не там, где в мареве Дауриякак в хрустальном — мертвая царевна. И не там, Барса-Кельмес, и Хасавюрт,где у полигона, под Долонью,бережно недорогое пиво пьютс астраханской вяленой чехонью. И не он, смеясь, глядит на физииновобранцев в форме разгильдяйской.Нет его, как не было, в дивизиипрежде им любимой, Шяуляйской. Он не там, где синяя пестра копна,вспыхивают перья кур от света,а свое отжившему — герань с окна,два видавших виды табурета, и проводит сани дрововозныелишь Иртыш с лесным казачьим войском…… Нет, не он на дозаправке в воздухетам, в ракетоносце над Тобольском. И не он, опалово светясь, возникиз морской волны, родной забавы,и не с ним оливковый играет бликтам, у ржавой стенки Балаклавы. Он не там, где, одинок, зимует сад,нарастив из снега постаменты.Там у нас так желто-полосат закат,как фрагмент георгиевской ленты. Верно, он в Юрье, где по нему служилбатюшка в Великорецком храме.Там дорогой грейдерною, не жалея жил,волк бежит меж снежными горами. Где же мальчик мой… а нагулялся, спит,хоть плоска, со стружкою, подушка…… Скоро год, как на участке дачном спиткошка, моя милая подружка. Ангел наш домашний. Сторож. Эскулап.Умница. Красавица. Медея.Спит с нарциссом первым меж скрещенных лап.Расточились все, кто были ею… … Ну а он, с задуманной скворешнею?Зная, как я плачу втихомолку,в именины, на Егорья вешнего,может быть, сорвется в самоволку.

Просила тебя у мертвой и выпросила у мертвой.О, на губах столько соли с кожи твоей этим утром,мой сияющий мальчик! Тобою к стене припертой, —нюхать украдкой пальцы со сладким твоим перламутром. После двух лет печали впервые надела кольца —свое серебро и перстень с яблочным хризопразом,и этот браслетик легкий — цепку с тигровым глазом,а снять не успела на ночь — не оцарапайся, солнце,глядящее вполоборота с подушки — зеленым глазом. Растрепанный, ты чудесен, и с кремовыми свечамикаштан под окном волшебен, и дождик надолго, видно.Мы так чисты, Водолеи, прохладны, ты пахнешь чаем,я пахну своей “Органзою”, и вовсе ничто не стыдно. Атласной юной листвою, армадою туч фигурнойтебя обнимаю (как же понравилось обниматься!),коротенькой, из фольварка, чуть сонною, не бравурнойшопеновской запотелой мазуркой номер тринадцать. Тебе давно было нужно так поступить со мною.Отныне все наносное уже не имеет значенья:молчи, не звони, теряйся, бубни свое за стеною,но я, что безумно важно, слышу твое звучанье. … А дальше весь день как праздник. То вспыхивает, то меркнеткровь, комната, счастье, сердце в отчаянье и восторге,все не имеет значенья, кроме нелепой смерти —вспыхивает и меркнет! — и наших детей жестоких.

Разве, миленький, все это было со мною,ну а если со мною, то что это было?Вавилонская башня ты, счастье земное, —так беззвучно упала, весь свет завалила. И Терскол, и Дюрсо — разве всё под зловещийскрылось глиняный пласт, троекуровский гравий?Ты умеешь сдвигать невесомые вещитипа чёлки моей и своих фотографий. Что ты хочешь сказать? Я встаю, где стоял ты,и ложусь, где лежал… И огни под Батайском,и Кубань, и Тамань, и миндаль нашей Ялты,и Пенайский маяк, и Никола с Можайском… И дыханье твое, расточённое в мире,претворяет его постепенно — в желанный;так царит в пыльном воздухе, зимней квартирежелтый донник засушенный благоуханный. Ты станичный малец, ястребиное зренье;ты столичный жилец; ты горячий любовник.Помню миг обмирания и восхищенья:с бесконечно прелестным лицом подполковник на прудах Патриарших… Из нас двоих — пленнымбыл не ты, разумеется, не обмиравший,так легко козыряющий встречным военным…… Быть пришпиленным к юбке моей не желавший. Истра, Бронницы, и Верея, и Коломна,васильков и цикория в поле цветенье, —раз за разом тебя воплотят неуклонно —все музейные залы, церковное пенье… Надо быть в твою честь по возможности твердой,удержаться в ревущей воронке гигантской,если так же из Крымска твой двести четвертыйбудет в двадцать часов приходить на Казанский. Я должна постоянно следить за собою,не казаться по-вдовьи несчастной и робкойи не плакать над снятой своей головоюв мерзлый день с новогодней конфетной коробкой…

где мой Транссиб весной, моя тяга к дыму,угольный шлак у школ (не держи, пусти!лучше расстреляну быть, чем тобой любиму…),цепи платформ (пожалуйста, не гляди!) –…что же я делаю, всё улыбаюсь Крыму,только и знаю – его прижимать к груди……клуб и стройбат… детдом… уже не приеду.лывы у станции, мокро и в сапогах.где моё счастье – шлёндрать легко по свету?где мои гонки – в ночь на товарняках?всё отдала – чего нельзя исковеркать! –каждый свой медный грош, нехитрый секрет…детская мода – сквозь искры в ресницах зыркать:в радужных пляшущих сферах выходит свет…это метель ночная, Москва сырая,это отчаянье (якобы торжество!)…мой протопоп, в Пустозёрске своём сгорая,«не позволяй, – кричит, – себе ничего!»

Ты где летал, мой падающий с Фанских гор,на скальных спал уступах, в птичьих стаях?.Коснусь лица: вот здесь, и здесь, и здесь загарна восхожденьи шерпский в Гималаяхбыл у тебя. Здесь от очков солнцезащитных следу серых глаз, и борода черна, колюча;да, сероглазый (ах, читал Ахматову, мой свет!)король, и свеж, как снег на горных кручах…Что жизнь моя! Стрельба в тайге из карабина в цель,да в Ванинском порту в метель морошка;в плацкартном вечном – серая постель,в Байкальске инвалидская гармошка:“На сопках…” вальс, Огиньский полонез;на Енисее убранные сходни…Любовь – цветок, он умер и воскресвнутри меня… Чудны дела Господни.Как будто, боже, в пахнущем карболкой дне,тот вестибюль, где снежный свет от вьюги,и вновь, в зелёнке все, детдомовки на мнеповисли, теребят, и гладят руки.…Сильней, чем ты, колючи стебли ежевик и роз,я их всегда под зиму обрезаю;вновь бабочек немало в зимней даче собралось —сидеть в морозы, траурно мерцая.Со всей тоской, со всей в пыли, во мгле Москвой,мне не протиснуться в небесном коридоре.Приснись же мне, хотя б в толпе поэтов шутовской,с хмельным огнём в шальном, счастливом взоре!

Когда распрямлюсь, озирая работу мою,стараясь руками в земле не запачкать косынку, —блаженно-беспамятно, слепо-счастливо стою,как эти растения всюду стоят по суглинку.О, как же мы с ними роднимся, как близко живем…с резучими травами часто меняемся кровью.И там, где собой земляной замещаем объем,они непременно приникнут потом к изголовью.В свои именины ходила одна по грибы,и лес задарил меня так, что я тихо смеялась.Я вспомнила Толю. Он был как знаменье судьбы.Я с ним и сугубо приятельски не целовалась.Ох, вспомнился мне незабвенный дружок мой Толян,уткнувшийся в шпалу своей полудетской мордахой.В грязи — да не грязен. Был не уркаган, не буян…кого-то в сельпо отрядили за белой рубахой.Жердинский, Жердинский… Прости меня, подлую, за…за то, что над мертвым тобою мелю, как Емеля.От долгого рева бумагу не видят глаза.Я мажу их вытяжкой из уссурийского хмеля.А было, бывало! мы шли болотами в тайгу,да всё почему-то подчеркнуто ходко и рьяно,но он завернул к неизвестному в травах цветкуи с ним познакомил меня, помню жест: “Валерьяна!”Все Толя. Моторки, саранки, кета, черемша,кедровые шишки… а такта при бездне уменья!..На галечной отмели жду у костра не дышаего, острогою лучащего ночью тайменя.И помню — в котельной. И помню — пожары тушилв тайге — вертолетом, в какой-то команде мобильной.Был мой одноклассник. На срочной во флоте служил.Лесной человек. А на улице жил Лесопильной.Пуст Дальний Восток. Фотографий его не брала.Не встретимся боле — ну разве что по воскресеньи…теперь понимаю, как сильно Дерсу Узалавсей горестной нежностью помнил Владимир Арсеньев…Когда распрямлюсь, я не там буду, Толя, где ты,а там, где ухлопаны лучшие годы и силы.Увижу лесничества, храмы Можайска, лесные постыда братские в сильноподзолистых почвах могилы.Черничные тучи, картошку да жилистых коз,с неловкой поспешностью мне уступавших тропинки,и будто все тот же опять паучишка пронес,как беженец, грядами, марлевый узел на спинке.

В кирзовых сапогах скользить по горной глине,иль ставить формы с тестом к дотлевшим уголькам…Муссонные дожди на Сихотэ-Алинеречной плавучий сор прибили к тальникам.О, ропот шалых вод как будто с мыльной пеной,к нам, в камералки рай — доходит по ночам.Я ошеломлена безмерною, священнойтайгой; Борис наряды закрывал бичам — при мне смиренны все, никто не богохульник.Главвор глядит светло, как честный человек…Все галечник на отмелях, на осыпях багульник,(теперь переместились там даже русла рек!). Там капюшон моей энцефалитки дымен,и стланник волосам дал свой смолистый дым,и в пасмурные дни пленительно-унывенвид на водораздел и цепи гор за ним черничные… Лишь луч — тычинок блеск и трепетв рододендрона нежно-кремовых цветках……Стрекозьих перекатов однообразный лепет.Морковная дресва в столетних рухляках… Простор и воля! Что еще мне было надо?Всю жизнь прожить вот здесь, и более нигде.И тихоокеанских облаков армада,и хариус прозрачен — радужный! — в воде. Спит в смертном сне Борис. И что ему там снится?А, в сущности, не так дорога далекаот плачущей, с потекшей тушью на ресницах —до девочки, смеясь, целующей щенка.

Всю эту печаль невозможно вместить целиком:Господь нам такого не предусмотрел напряженья;я думаю, даже и слух замыкался замкомв эфире, ревущем ревмя, Бородинска сраженья.Сии панорамы – до самой Чечни в аккурат,проносят по воздуху, ставят: гляди, мол, брат, в оба…Душа, не смотри на прощальный армейский обряд:фуражку парадную, к крышке прибитую гроба! –хотя бы на время развинчивай свой телескоп:в две тыщи втором этом смертоубийственна стужа,вот так же, прибив, в троекуровский страшный раскопспускали полковничью, сине-зелёную, мужа……Как много разрытой земли… в яркой глине тулья…к редутам телеги идут с золотистой соломой……Была ведь и радость — провяленная шемаяеё потребили с пивком Дидусенко с Ерёмой.

Яркий март, и Москва в состоянии вечном ремонта,ну а я задыхаюсь от царских внезапных щедрот.Для кого я пишу? А для сельского батюшки, он-томолчалив, и учтив, и умен, и не любит длиннот. Четверть века назад на каких мы качались качелях!Был оливково-зелен в жемчужине Болшева свет:на ладони она, вся в аллеях сомкнувшихся, в елях…Мы не знали тогда, что у судеб случайного нет. Я служу при словах, и порою они как полова,как противны бывают дурацкие “кровь” и “морковь”…Я узнала теперь, что молчанье — надежнее слова,и надеюсь, что мы не прибегнем к названью “любовь”. О, не зря так Ван Гог убегал от локального цвета,отвергая белила, любил свои охры, сколь мог,верил в тускло-лимонный, кидал к синеве — фиолета,или киноварь, или неаполитанский желток. Сквозь лечебницы прутья, на своеобразном пленэребрал щебечущий воздух, во всех составляющих — цвет…И поля, и дожди, и деревни, и церкви в Оверев забытьи восхищенно бормочут доныне: “Винсент…” Как я рада молчанию! Как оно пылко, рысисто,как струит вкруг меня свои токи на сотни ладов…Не любовники — где там! — мы опытных два шахматиста,восхищенно следящие всю безупречность ходов… Нужно с редкостным тщаньем внимать, чтобы точно исполнитьтекст, идущий из ночи по огненной почте пустынь…Если кто-нибудь дальний захочет глаза мои вспомнить,пусть к железистым охрам прибавит парижскую синь.

Барственный Шехтель все ирисы лепит на фриз, —впрочем, не лучше и у мирискусников вербы……Я не люблю е г о дерганых пьес, изнервленных актрис,и отношусь негативно к предсмертным «Их штербе!». Я не люблю этих всех мезонинов, фальшивых озер,чаек, сестер, вахлака-добряка дядю Ваню;я не люблю Станиславского — ферт и позер,тоже, садюга, мучитель, пошел бы он в баню!.. Каждому времени — (водка-селедка!) — символы свои.Этому: косоворотка, бархотка, чахотка…Мне неприятны и Книппер усатая, иЛикиных два намечающихся подбородка… Как гимназистка, портреты его берегу.Вонь сулемы и фальшивую синь купороса —всё не люблю! — но я жить без н е г о не могу,без таганрогского провинциала, без пышноволоса… Дичь, моветон-фельетон: «Чехонте…» Это бедность,гроши за труды.Руки — чудесны, у м е л, видно, делать уколы…Как я люблю, что он садит повсюду сады,лечит в холеру и строит крестьянские школы. На фиг нужны мне его Угадай-Откатай,но как же мил, на ступенях, держащий собачку…Детское это, Гиляю: «Устал. Покатай…»(Правда, устал), и уселся в садовую тачку. …Все еще пред объективом снимает пенсне:как по-мужски привлекателен, знает, наверно.С траурной бабочкой легких в слепящей московской весневсе тяжелей совладать ему, вот что особенно скверно! …Это он в Ялте, со смуглым татарским лицом;так обострившимся и от болезни тревожным.Пестро-сиренева галька, сверкает самшит пред крыльцом,море серебряно, счастье мерещится странно-возможным. Слава тебе, бифокальное зренье, модерн, арт нуво!это дорожка оранжева, та синей смальты, а это —это вибрация, световоздушной среды торжество,медитативная и суггестивная функции света! …Как я люблю его строгость, и вечную стройность, и рост…Тьма пеленает слоями садовое светлое кресло;жизнь поднимается от Ореанды — (усилился к ночи норд-ост!) —грузной музыкой — се марш духового оркестра… …Отгостевавши в ночном кабаке «Думский клуб» —это не то, что последний кабак у заставы! —вижу, что в галстух на снимке прибавлен внезапный уступ:не было утром! — и узел смещен чуть налево, нет, вправо… Господи, галстух наивный, в горох!.. Что же, день изо днязнаю, пока я живу, эта связь непреложна.«Что вы наделали? Вы погубили меня!» —этому дорогому и в мыслях сказать невозможно.

Вот часовой, обставленный тулупом,у КПП; стоймя в снегу лопата;тот с гречкою котёл, тот с рыбным супом,в обитой жестью кухоньке стройбата.Терпеть — неразогбенным и бездумным…На праздник здесь пельмени-самолепки.Так говорят с глухим и слабоумным,как с салабоном говорят в учебке.Бездумным: безгранично и упорнождать, как на запасном пути — вагоны…Слежавшаяся, выцветшая форма;совсем недалеко укрепрайоны.Соседних сопок ржавчатая охрас кипрейной — к ветру! — роскошью заката:огнём морковным ослепляют окнаобщаги офицерской, медсанбата.Все лица пальцев, полные вниманья,там, в валенках, зажаты, сиротливы.Как передать объёмный клуб дыханья,его корпускулярность и разрывы?.Не вспоминать про плитку в станиоле,про вкус её — кофейный, нет, ванильный…С пятком консервных банок в солидолетоскуя, дембеля гудят в гладильной.Всю ночь (в казарме сонной — запах пота,снов золотые протоплазмы, блямбы)на проводах мотается у входарешётчатый стакан висячей лампы.Дурят, смещаясь, оружейки стены,рябит, двоится яблонька в извёстке,всё снится гибель Солнечной системы,и вспышки пчёл, и сам на треть из воска,здесь в валенки вмерзающий, недвижный,как Ерофей Хабаров у вокзала…Тяжёлой сумкой снег цепляя пышныйна волю повариха почесала…И что там письма, в гарнизоне бляди,товарищ старшина пёсьеголовый, —дожить, дошкандыбать, смести не глядявсё, что поставят — в как его? — в столовой…Что детство, чай с малиной, дрянь касторки,пред зверской жаркой зыбкостью матраца?.…Чуть свет, оскриплым строем от каптёркиотправятся взвода на чистку трассы.

Ты стал таиться. О, не бойся испугать:я твой состав теперешний не знаю,но коль его способен напрягать –рисуй, я объясняю,на потных стёклах – не звезду! но крест,или латиницей – по буквам: O L G A…От сетки панцирной – арабский ржавый текстздесь на матраце волглом.На волейболе пялиться на ильма не бежать с мячом, — мне было лучше.Ты вряд ли помнишь мой любимый фильм“Под раскалённым небом” Бертолуччи.Там женщина – не я, и всё же я,и муж её – да нет, не ты, но всё же…Он умер от Господнего копья,холеры? в форте, на бедняцком ложе.И женщина – нет, всё-таки не я,ушла, ушла с верблюжьим караваном…Я после светопреставленияв каком-нибудь отельчике поганомхочу с тобой проснуться, всё равно,в Алжире ли, в Панджшере ли, в Танжере,в Ужуре… полосатый свет в окно,и роза бархатистая в фужере…Чтоб тёмный сарацинский интерьер,зелёный ромб атласного алькова,не синий, не бордовый… Что такого?Сейчас шикуют в бывшем эСэСэР,хотя бы и в Ужуре всё толково,там, в Красноярском крае, например……Я осенью поставлю над тобою крест,как надо, закреплю его в бетоне.Прости, что над тобою не играл оркестр“Адажио”, к примеру, Альбинони,где музыка объята, как травакорпускулярно-власяным туманом.Настолько шумной стала голова,что с нею я хожу, как с океаном,в виски стучащим Тихим океаном…Прости меня, что всё-таки жива,и, как во сне, пошла за караваном.

На каблуках-то и то к голове удалойне дотянусь — и пригну ее с нежною силой:зеленоглазый, и волосы пахнут смолой.Ладаном, ты уточняешь. Конечно же, милый. Как ты похож на меня попаданьем впросак,простосердечьем и детскою жаждою чуда…Кстати, как я, не такой уж добряк и простак.Властный, как я, и, как я, вероятно, зануда (как Водолей Водолею скажу я: муштрадисциплинирует все-таки в этом шалмане…). Что же нам делать? Мы, может быть, брат и сестра,только меня в раннем детстве украли цыгане? Слышу, как воздух толчется и ткется оплечьлегкий виссон… О, взаимное расположенье,эти горячие токи, идущие встречь,чувствую, каки твои же всебогослуженья. Вижу тебя молодым, выступающим зарамки глухого в то время имперского зданья…Много чего повидали вот эти глазакроме крещенья, венчания и отпеванья. Тына двухтысячелетиестарше меня. Знай, напишу еще, сборщица макулатуры,малая искра — во славу большого огня“Письма к пресвитеру” — памятник литературы. Пусть остаются, пусть переживут разнобой;может, избравшему это же предназначеньестанет поддержкой мое любованье тобой,пусть примеряет к себе он мое восхищенье. Редкие, как эта страсть, как сухая гроза,не изронившая капельки ртам истомленным,пусть остаются, пусть вспомнятся наши глаза:эти зеленые к этим вот светло-зеленым.