Нина Гаген-Торн (1900–1986) прожила жизнь, вместившую в себя как блистательные интеллектуальные взлеты Серебряного века, так и трагические бездны сталинских репрессий. Родившись в Петербурге в семье обрусевшего шведа, выдающегося хирурга, она с юности оказалась в центре культурной жизни: училась в лучших гимназиях, а затем в университете, где стала ученицей и другом Андрея Белого, участвовала в Вольной философской ассоциации. Но главным ее призванием стала этнография и фольклористика — она работала в экспедициях по Русскому Северу, Забайкалью, Поволжью, а в 1946 году защитила кандидатскую диссертацию, посвященную одежде народов Поволжья.
Судьба распорядилась иначе: в 1936 году Гаген-Торн была арестована по обвинению в контрреволюционной деятельности и приговорена к пяти годам лагерей. Колыма, Севвостлаг, бухта Нагаева — эти названия навсегда вошли в ее биографию. После освобождения в 1942 году последовала ссылка в Курганскую область, где она работала в сельской библиотеке и преподавала в техникуме. Но испытания не закончились: в 1947-м последовал новый арест, снова пять лет лагерей, затем ссылка в Красноярский край. В общей сложности она провела в заключении и ссылке около пятнадцати лет.
Реабилитация пришла лишь в середине 1950-х годов. В 1955 году Гаген-Торн вернулась в Ленинградское отделение Института этнографии, где продолжила научную работу. В эти годы она публиковала статьи о традиционной культуре, обрядовых полотенцах, деревянной утвари, а также смело обратилась к интерпретации «Слова о полку Игореве» с точки зрения этнографии, выдвинув неожиданные и спорные гипотезы. Но главным, что она вынесла из лагерей, стала потребность засвидетельствовать правду: ее мемуарная проза и стихи, написанные в заключении, по праву встали в один ряд с исповедальной литературой Варлама Шаламова, Анны Барковой и Юрия Домбровского.
Последние годы жизни Гаген-Торн провела в доме-пансионате Академии наук в Пушкине, где скончалась в июне 1986 года. Она была похоронена в Большой Ижоре, рядом с могилой матери, — там, где когда-то в детстве проводила летние месяцы. Ее наследие сегодня возвращается к читателю как уникальный документ эпохи: в нем переплелись научная строгость этнографа, поэтическая чуткость и мужество человека, сумевшего сохранить себя после всего, что ей довелось пережить.
