Стихи Николая Майорова

Иди познай людское делоИ в мавзолей войди, как в жизнь, —Рукой дрожащей и не смелойЕго бессмертия коснись. Здесь всех основ лежат начала.Мы знаем, что и он любил.Он тоже был живым сначалаИ этой площадью ходил.По тем же стершимся ступеням…Но как ни мудрствуй, ни пиши,Ты не вместишь в названье ЛЕНИНВселенский взмах его души. Пройди весь мир насквозь и сноваВернись к нему, и у КремляТебя согреет этим словомЕго родившая земля. Им каждый подвиг наш пронизан,И он во всем, чем мы живем,Он нам необходим и близок —Мы в нем бессмертье узнаем.

О нашем времени расскажут.Когда пройдем, на нас укажути скажут сыну: — Будь прямей!Возьми шинель — покроешь плечи,Когда мороз невмоготу.А тем — прости: им было нечемПрикрыть бессмертья наготу.

Нам не дано спокойно сгнить в могиле —Лежать навытяжку и, приоткрыв гробы, —мы слышим гром предутренней пальбы,призыв охрипшей полковой трубыс больших дорог, которыми ходили. Мы все уставы знаем наизусть.Что гибель нам? Мы даже смерти выше.В могилах мы построились в отряди ждем приказа нового. И пустьне думают, что мертвые не слышат,когда о них потомки говорят.

Когда к ногам подходит стужапыткой —в глазах блеснетморозное стекло,как будтовместе с посланной открыткойты отослал последнее тепло. А между тем все жизненнои просто,и в память входит славой на векатяжелых танковкаменная поступьи острый блеск холодного штыка.

Ни наших лиц, ни наших комнат…Но пусть одно они запомнят:вокруг московского Кремлявращалась в эти дни Земля.

Пусть помнят те, которых мы не знаем:нам страх и подлостьбыли не к лицу.Мы пили жизнь до днаи умирализа эту жизнь,не кланяясь свинцу.

Берег цвел репейником и илом,За репей цеплялась лебеда,И как будто намертво застылаВ черно-синей заводи вода. Бочаги пугали глубиною,Синей топью угрожала зыбь.Бурлаками с звонкой бечевоюШли отлогим берегом вязы. А навстречу — выжженные далиВ неумолчном грохоте войны…Серебром рассыпанным упалиБубенцы серебряной луны. Дымом потянуло из ложбины,Ветер дол тревожил горячо.Кисти окровавленной рябиныТяжело свисали на плечо.

Как жил, кого любил,Кому руки не подал,С кем дружбу вел и должен был кому —Узнают все,Раскроют все комоды,Разложат дни твои по одному.

Я не знаю, у какой заставыВдруг умолкну в завтрашнем бою,Не коснувшись опоздавшей славы,Для которой песни я пою.Ширь России, дали Украины,Умирая, вспомню… и опять —Женщину, которую у тынаТак и не посмел поцеловать.

Тебе, конечно, вспомнится несмелыйи мешковатый юноша,когдаты надорвешь конверт армейский белыйс «осьмушкой» похоронного листа…Он был хороший парень и товарищ,такой наивный, с родинкой у рта.Но в нем тебе не нравиласьодна лишьдля женщины обидная черта:он был поэт, хотя и малой силы,но был,любили за строкой спешил.И как бы ты ни жглаи ни любила, —так, как стихи, тебя он не любил.И в самый крайний миг перед атакой,самим собою жертвуя, любя,он за четыре строчки Пастернакав полубреду, но мог отдать тебя!Земля не обернется мавзолеем…Прости ему: бывают чудаки,которые умрут, не пожалея,за правоту прихлынувшей строки.

Я представлял Отелло в провинциальном театре,И местные жители, которым было все в диковинку,Вплоть до желтой рампы, сходили с умаот моей игры. Возможно, это было искренно.Но мне больше нравилсяБюст той женщины, котораяот имени местных театраловПринесла мне на сцену цветы.Я уже тогда знал, что умею нравитьсяполным женщинам,И вел себя вызывающе, а женщины любят грубость.Жизнь всегда опасна, и особеннодля людей с темпераментом.И лучшие годы моей славы, когда меняУже приглашали в одну столичную труппу,Я влюбился в актрису, которая играла Эмилию,Верную служанку Дездемоны.Из-за нее я отказался от приглашенияв столичную труппу,И шел, кажется, сотый спектакль,Когда проклятый мавр, оставив Дездемону,Погнался за Эмилией,и пальцы его крепкой рукиЛегли на горло неверной жены Яго.Здесь зрители вмешались в пьесуИ унесли Эмилию мою… Она жива еще,Лишь горло чуть помято даГолос хриплый выдает ее.После этого я не видел больше сцены,И моими новыми зрителями,Правда, не всегда внимательными,Стали мои сотоварищипо больнице душевнобольных.Да простит мне старик Шекспир,Что я нарушил действие великойПравдивейшей трагедии земли!

1 У него, как у глобуса, одна нога,И женщины, которые встречают его,Напоминают об этом ему глазами, —Ни одна из них не хочет принадлежать ему,Спать с ним в одной постелиИ греть ему единственную ногу.Это получается так потому,Что рядом ходятВеселые штабные мальчики,У них томные глаза,А усы напоминаютВскинутые в небо оглоблиБрошенной каким-то незадачливым беженцем телеги.У них руки и ноги на месте,А что еще необходимо женщинам,Которые третий год не видели мужей,Забыли цвет их глаз,И не помнят их больше, как живых?Он теперь на все озлоблен,Он видит, как страдают солдатки,От которых деревянным костылемОн отгоняет по вечерам назойливых штабных.И как плохо, что он помнит себя молодым, —Девушки с завистью смотрели вслед ему,Когда он не спеша,Докуривая отцовскую трубку,Шел за село, на мельницу,Где светловолосая, невозможная русалкаНазывала его:«Ты — мой».Он знает: теперь не будет больше этого.Вот почему он очень рано сегодняОтправился на свой сеновал, —Эта ночь, как и завтра, и послезавтра, не для него,И как обидно, что костыль вечно будет стучатьв сухую землю. 2 Я выхожу на улицу,И первый попавшийся мне на глаза круглый фонарьНапоминает розовую плешь нашего управдома,С которым я поругался сегодняИз-за несчастного лифта,Позволяющего себе двигаться только в одном,Да и то ненужном направлении — к земле.Я часто думаю, что было бы с нами,Если бы мы не изобрели паровоза, радио,Аэроплана, сложнейших машинИ прочих весьма интересных вещей,Которые позволяют нам думать,Что мы все-таки умные.Вчера один знакомый счетоводУверял меня, что мир до сих порБлуждал бы в хаосе цифр,Если бы кто-то случайно не придумал деньги.А я сказал ему, что это не так.Тогда он ушел в свою каморку,Обозвав меня предварительно шепотом.Затем я услышал неприятное щелканье —Он снова работал на счетах.Когда я об этом рассказал одной женщине,Она долго хохотала, не подозревая,Что в эту ночь ей приснитсяМой клетчатый шарф. 3 Он считал, что единственная профессия,Которую позволительно иметь всякой женщине,Это — стенография. Он был убежден,Что все великие пианисты, каких мы знаем,Начинали со стенографии. Он в это верил,И с ним нельзя было спорить,Потому что если б он узнал, что это — не так,Он бросил бы свою жену,Женщину положительную и, кажется, умную,Владеющую в совершенстве искусством стенографии.

Прохожий,у ног твоих могила неизвестного поэта,К концу жизни он был в долгах,как в веснушках.Его сосед — неутомимый весельчак,Был, почти что, единственным читателемего прекрасных стихов.В них было много девушек и женщин, и от них,страдающих подагрой,Шел винный запах.Многие усмотрели в этомПример безнравственности и давно всем надоевшейбогемы. Какой-то местный журналист, уважающийИз поэтов лишь Клопштока,Написал о них негодную статейку.Отсюда все пошло:поэта осмеяли, и нередко,Когда он проходил у светлых окон,Ему на голову падали помои и безобиднаяЦыплячья кожа апельсинов. Но он продолжал жить…Он знал женщин,Увидев которых,мужчины в волнении роняли из рук трости.На женщин ушла вся сила, молодость и деньги.Умер он, подымаясь по лестнице на свойчетвертый этаж, —Любил высоту старина и никогда не пользовалсялифтом,Хотел, чтоб смерть его застала у высот.

С чьей жизнью жизнь свою соизмерять?Любая жизнь, наверно, что-то стоит…Здесь каждый любит ближнего ругатьДля своего лишь теплого покоя.

Неуж-то, мы разучимся любить,и в праздники, раскинувши диваны,начнем встречать гостей и церемонно питьхолодные кавказские нарзаны?Отяжелеем. Станет слух наш слаб.Мычать мы будем вяло и по-бычьи.И будем принимать за женщину мы шкапи обнимать его в бесполом безразличьи.Цепляясь за разваленный уют,мы в пот впадем, в безудержное мленье.Кастратами потомки назовутстареющее наше поколенье.Без жалости нас время истребит.Забудут нас. И до обиды грубонад нами будет кем-то вбиткондовый крест из тела дуба.За то, что мы росли и чахлиВ архивах, в мгле библиотек,лекарством руки наши пахлии были бледны кромки век.За то, что нами был утраченсан человечий; что скопцы,мы понимали мир иначе,чем завещали нам отцы.Нам это долго не простится,И не один минует век,Пока опять не народитсяЗабытый нами Человек.

Что вспомнил я?.. Самцов тупую похоть,чужую нежность, ревности петлюиль руку, обнаженную по локоть,той женщины, с которой я не сплю? Но что б ни вспомнил —я тебя не видел.Простое любопытство истребя,я даже пальцем, жестом не обидел, —лишь взгляд отвел в восторге от тебя. Я вздрогнул лишь. И вновь, как полумертвый,я в третий раз пытался подойтик твоим рукам и вздохам, и в четвертыйпочти что подошел. Почти. Я знал тебя. Ты здесь. Ты где-то рядом.Я знал, что расстоянье — как и смерть —между прикосновением и взглядомне каждому дано преодолеть. И я прошел. Не задевая. Мимо.Забыв дышать. Шагами мертвеца.Так с папирос — почти неразличимы —косые струйки розового дымапроходят мимо твоего лица. Я знать хочу — я вовсе не ревную, —придет ли тот герой, кому смеясь,ты разрешишь любить себя вплотную,касаний грубых пальцев не боясь? Все просто так:чужие видеть губы,хотеть касаться их и, не любя,одной рукой,одним движеньем грубым,одним лишь жестомвзять суметь тебя.

Одно художник в сердце носит:на глаз проверенным мазкомпейзаж плашмя на землю броситьи так оставить. А потомВсе взвесить, вычислить,измерить.насытиться ошибкой всласть,почти узнав, почти поверив,к концу опять в безверье впасть.И так все дни.И с риском равнымбыть узнанным, взглянуть в окно.Весь мирпринять вдруг за подрамник,в котором люди — полотно.И дать такую волю кисти,так передать следы земли,чтоб в полотне живые листьяшумели, падали, цвели.

Я с поезда. Непроспанный, глухой.В кашне измятом, заткнутом за пояс.По голове погладь меня рукой,Примись ругать. Обратно шли на поезд.Грозись бедой, невыгодой, концом.Где б ни была — в толпе или в вагоне, —Я все равно найду,Уткнусь лицомВ твои, как небо, светлые,Ладони.

Вот она. Возьми ее в ладонии согрей. Потом — одушеви.Путано. Тревожно. Как в вагоне,до ногтей прокуренном, — живи. Так живи,чтоб каждый день твой выжилиз дремотной комнатной пыльцы,чтобы где-то этажом лишь нижепро тебя злословили жильцы:тети в кофтах. Пожилые дяди. Так живи, чтоб плакать привелосьради дружбы с песнею и радичьей-то пряди спутанных волос. Ночь пройдет. Она заденет краемабажур. А ты останься нем.Тени гибнут. Горбятся. Играют.Тени умирают на стене.

На третьей полке сны запрещены.Худой, небритый, дюже злой от хмеля,Спал Емельян вблизи чужой женыВ сырую ночь под первое апреля.Ему приснилась девка у столба,В веснушках нос, густые бабьи косы.Вагон дрожал, как старая изба,Поставленная кем-то на колеса.

Как я любил, о том расскажут после.Но ведь искусство жить совсем не в том,Чтоб ловко, мать, уметь казаться взрослымИ женщину любить с красивым ртом. Все это было и давно минуло.Любовь коверкала, ломала, жглаИ — кончилось. И наша МариулаС бродячими цыганами ушла. Нам песни петь, а ей сквозь снег и слякотьВодить медведя на цепи, навзрыдКричать в лицо прохожим, но не плакать,Мир и от слез не вздрогнет, устоит.

А ночью он присел к каминуи, пододвинув табурет,следил, как тень ложилась клиномна мелкий шашечный паркет.Она росла и, тьмой, набухнув,от желтых сплющенных иконшла коридором, ведшим в кухню,и где-то там терялась. Онперелистал страницы сноваи бредить стал. И чем помочь,когда, как черт иль вий безбровый,к окну снаружи липнет ночь,когда кругом — тоска безлюдья,когда — такие холода,что даже мерзнет в звонком блюдевечор забытая вода? И скучно, скучно так емусидеть, в тепле укрыв колени,пока в отчаянном дыму,дрожа и корчась в исступленье,кипят последние поленья. Он запахнул колени пледом,рукой скользнул на табурет,когда, очнувшися от бреда,нащупал глазом слабый светв камине. Сердце было радотой тишине.Светает — в пять.Не постучавшись, без докладаворвется в двери день опять. Вбегут докучливые люди,откроют шторы, и тогдавсе в том же позабытом блюдечуть вздрогнет кольцами вода. И новым шорохом единымрастает на паркете тень,и в оперенье лебединому ног ее забьется день… Нет, нет, — ему не надо света!Следить, как падают дрова,когда по кромке табуретарука скользит едва-едва… В утробе пламя жажду носитЗаметить тот порыв один,Когда сухой рукой он броситглухую рукопись в камин. …Теперь он стар. Он все прощаети, прослезясь, глядит туда,где пламя жадно поглощаетлисты последнего труда.

В таверне дым, в кармане не флорина.Рембрандт ногтями стукает о стол,Любуясь переливами графина,Косым лучом, упавшим на подолКрасотки местной. Пиво на исходе.Матросы просят рому, ну, а ромТеперь у бургомистров только в моде,А моряки привыкли пить ведром.Они сидят, нахохлившись, сутулясь,В своем углу и вспоминают вслухВакханок с амстердамских улиц,Пустых жеманниц, безыскусных шлюх.А старый штурман, отойдя к окошку,Едва держась, как будто невзначайКрасотке, несшей на подносе чай,Жмет с вожделеньем пухленькую ножку.Глухой маньяк, желающий не меньше,Чем этот штурман, в давке, на летуЗа полфлорина амстердамских женщинЛовить, как птиц, порхающих в порту,Глядит, трезвея, зло на моряка…Меж тем Рембрандт, взобравшись на подмостки,Двумя-тремя штрихами с маньякаСухим огрызком делает наброски.Потом идет. Теперь проспаться где бы?Уснув, как грузчик, видит на зареМатросами заплеванное небоИ слышит грусть шарманки во дворе.

Ты не видел небо Абиссинии, —чахлая российская грозазахлестнула болью синие,крепко загрустившие глаза.и на чем глазам остановитьсяв этом мире, злобном и пустом,Если вся жандармская столицауказует на тебя перстом.Если псы всех тайных отделений,ополчившись в скученном строю,в зверском аракчеевском равненьитопчут жизнь прекрасную твою?… Ты сидишь, кусая злобно перья,а ослабший северный закатпроползает комнатой до двери.День ушел, чтоб не прийти назад!День ушел — и жизнь опять короче:вновь дороги, степи, деревца,и ямщик допеть тебе не хочетэтой песни, грустной до конца.Не на смех ли от царя досталосьюнкерские почести носить?Хоть спросить бы, комкая усталость,много ли тебе еще осталосьсочинять, встречаться, колесить?..

Никто не спросит, не скостит,Не упрекнет обидным словом,Что стол мой пятнами изрыт,Как щеки мальчика рябого.Я спал на нем. Кому-то верил.И писем ждал. Знать, потому,Захлопнув поплотнее двери,Я стал завидовать ему.Живу с опаской. Снов не знаю.Считаю даты. Жду весны.А в окна, будто явь сквозная,Летят, не задевая, сны.Проходят дни, и все короче,Все явственней и глуше мнеПоет мой стол, и чертят ночиРисунок странный на стекле.И в тонких линиях ваянья,Что ночь выводит по стеклу,Так много слез и обаянья,Пристрастья вечного к теплу, —Что я теряюсь и немею.Я нем почти. Почти в снегу.Сказать хочу — и не умею,Хочу запеть — и не могу.