Стихи Николая Добронравова

Россия ещё не умолкла,И колокол грозен, как встарь.Года пролетают над Волгой,Не старят они Ярославль. Ах ты русская земля, шум дубрав…Мудрым был великий князь Ярослав.Краше места не найдёшь,До чего же ты хорош,Ярославль, Ярославль!Куполов старинных вязь,Город-воин, город-князь…Ярославль мой, город-князь! Легендой и дивной, и давнейВесь путь мой отмечен земной.Я знаю, что ждёт Ярославна,И я возвращаюсь домой. Здравствуй, русская земля, шум дубрав!Мудрым был великий князь Ярослав.Краше места не найдёшь,До чего же ты хорош,Ярославль, Ярославль!Куполов старинных вязь,Город-воин, город-князь…Ярославль мой, город-князь!

Обнимая небо крепкими руками,Летчик набирает высоту,Тот, кто прямо с детства дружит с небесами,Не предаст вовек свою первую мечту. Если б ты знала,Если б ты знала,Как тоскуют руки по штурвалу,Лишь одна у летчика мечта —Высота, высота,Самая высокая мечта —Высота, высота. Не штурвал, а небо крепкими рукамиОбойму движением одним,Ввысь летя ракетой, падая, как камень,От машины в воздухе я неотделим. Обойму тебя я крепкими руками,О тебе я в небе тосковал,Я тебя осыплю звездными стихами,В небе для тебя одной я их собирал.

Пахнут бессмертьем книжки. Подвальчик гнилой и мглистый…Часами стоит мальчишка в лавке у букиниста. Смотрят глаза лилово, пристально и глубоко…Он спрашивает Гумилева, Хлебникова и Блока. Ему с утра перед школой дает двугривенный мама,А он собирает деньги на Осипа Мандельштама. На прошлой неделе Кафку открыл для себя мальчишка.И снова он в книжной лавке. Он вечно чего-то ищет. Болезнь эта не проходит. Я знаю таких ребят, —Мальчишка в конечном счете найдет самого себя.

Плевать на богатство и моды!В футболке, по горло в пыли,Шагали тридцатые годыДорогами юной земли, Я помню военные маршиИ добрый утёсовский джаз…И всё-то нам было нестрашно,Всё солнечно было у нас. В коммуну неслись ошалело:Глядящий с экрана Чапай,И лётчики в кожаных шлемах,И алый, как знамя, трамвай. А в сердце — плакаты, парадыИ первый щемящий испуг, —Нас утро встречало прохладойУже недалёких разлук.

Я — сын годов безрадостных. А лираМоя — жалейка в камерной Руси.Ах, сердце — коммунальная квартира,В которой мы мальчишками росли. В клетушках-клетках многое вмещалось.Все рядом — и чужое, и свое.Все уживалось — ненависть и жалость,И ясный взгляд, и грязное белье. Душа людей — она не из металла.Заботливы улыбки подлецов.Ах, сердце, ты так искренно впускалоПод теплый кров свой временных жильцов! Мы за наивность многим поплатились.Поймешь ли сразу — кто твои друзья?Нашли себя. Со многими простились.Но их из сердца вычеркнуть нельзя. Давно живем без страха и без риска,С уютом комфортабельным на «ты».Осталась постоянная пропискаСтесненья, компанейства, доброты. И сердце так же бьется, как и раньше.И тот же неоплаченный кредит:Тетрадка в клетку, абажур оранжев,И примус старой нежности коптит…

Всего-то немного я видел войну…Детали припомнились после:Зима в сорок первом.Диктант. ОбмакнуПеро, а чернила замёрзли…И послевоенного хлеба ломоть,И строек тревожные далиВошли в мою кровь,вошли в мою плоть,Нелегким характером стали.Я помню Кильдин, адмиральскую речь,Маршруты усталой подлодки.И что-то с тех пор, с этих памятных встречЖивёт в моей штатской походке.Остались со мной лица милой родниИ близких.Но память невечна.Исчезли, казалось, недавние дни,Забыты вчерашние встречи. Забыл, что сказал мне великий Корней.Ушел мой приятель со скрипкой…И тысячи звонких, талантливых днейИсчезли из памяти зыбкой. А сколько друзей, появившись едва,Продлиться в судьбе не успели!Ушли ненаписанных песен слова.Синицы надежд улетели. Беспечного отдыха радость и лень,Насмешек перо озорноеИсчезли, ушли… А война, словно тень.Всю жизнь она ходит за мною.

Наивная зависть к десятому классу…Стать старше хотелось не мне одному,Когда по призыву июньскому сразуТе парни из школы ушли на войну. А раньше, зимой, юбилею навстречу,А может быть, так… не упомнишь всего…Был в школе у нас поэтический вечер.Учитель-словесник готовил его. Убранство нехитрое школьного зала.Уж «сцена» готова, и Демон одет.«Артистов» то в жар, а то в холод бросало.Над сценою в рамке — великий поэт.Пророческий взгляд рокового портрета!Тогда я тревогу в себе погасил…Но Лермонтов в строгих своих эполетахГлазами войны на мальчишек косил! Солдаты, мальчишки — невольники чести,Вы слышали голос снарядов и мин…В июньскую полночь шагнули все вместе.Домой не вернулся никто. Ни один.Витали над вами великие строки.Рыдала солдаткой великая Русь.А вам и в строю вспоминались урокиДа «Сон», что учитель читал наизусть. Не сразу до школы та весть долетела.Старик обомлел. Словно раненый, сник.Сильнее с тех пор под лопаткой болело —Не мог пережить, что он пережил их. А нам, малышам, стало страшно и странно,Когда он заплакал, начав говорить,Что бабке Мишеля в деревне ТарханыГусара-поэта пришлось хоронить. …Портреты: весь класс, весь тогдашний десятый.Есть в школьных музеях пронзительный свет…Ребята в последний свой вечер засняты.На стенде портрета словесника нет, Спасибо за милость, мой ангел-хранитель,За жизнь, что мне доброй судьбою дана…Вчера мне приснилось: я — школьный учитель.Иду на уроки. И завтра — война.

Очень Долгую Жизнь нагадала цыганка,Нагадала детишек, нагадала удачу…Но о ком-то ночами тоскует тальянка,А о нем, безымянном, даже дети не плачут.Просто не было их. Ни удачи, ни счастья.Словно жизнь вся была предисловием к боюДа ученьями в наспех сколоченной части,На картофельном поле, с почерневшей ботвою.Он не знал, что так сразу подломятся ноги,Да в глаза только солнце кровавое брызнет…Он упал на промерзшей, на страшной дороге,Но она называлась Дорогою Жизни.

Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле.И салонно в Салониках я в порту не скучал.Ранним Римом раним я. И Боливией болен.И гостиница в Ницце снится мне по ночам.В наше время парижи и доступней и ближе,Сто туристских круизов разгоняют печаль.Что поделаешь, — жаль, что я не был в Париже,Что, полжизни прожив, не видал Этуаль,Что индейца с мачете я не встречу под вечер,Не впишусь элегантно в экзотичный экспрессГде-нибудь в Эльдорадо, что со мной не щебечутНа борту «Каравеллы» королевы небес. …Зато я помню первые бомбёжки,Как шли мы парами с учителем в подвал,И корешок мой — Щепетов Серёжка —Мне полкусочка черного отдал.Что говорить: «Я это не забуду!» —И стоит ли те беды ворошить…Но это всё не выдумка, не чудо,А чудо то, что мы остались жить,Что мирным небом с той поры мы дышим,Что сильный вправе забывать о зле.А тот солдат, что спас Россию, вышеВсех Триумфальных арок на земле!

Фуражка да с околышком…Баланда из ботвы…Военные осколочки —Братва из-под Москвы. Воронки да пожарища.А мы шагаем в класс.И спорю я с товарищем —Где мина, где фугас? Слова исповедальныеО бедах фронтовых.Квартиры коммунальные.Паёк на семерых. Ах, как вы ныне ценитесь,Военные рубли?Буханка хлеба — семьдесят,Билет в театр — три. С тех пор у нас не плесеньюСердца поражены —Лирическими песнямиЭпической войны. Мы труд познали смолоду.Нам рук своих не жаль.Сердца у нас — не золото,Осколочная сталь. И мысли не припудрены,И злостью сводит рот.Занозы да зазубриныВ характерах сирот. …Уже в поре цветения,Как майские сады,Иные поколения,Не знавшие беды. Но памятью нетленною,Рожденные в огне,Разбросаны военныеОсколки по стране. И сердце вновь сжимается:Легко ли вам, светло,Голодные красавицыИз детства моего? Вновь в памяти проявится,Как свет летящих птиц,И бедность ваших платьицев,И бледность ваших лиц. И вот, обнявшись, снова мыСидим, дыша едва,И кажутся суровымиИ взгляды, и слова. Но гордо и раскованноО битве за ДнепромТрофейный, лакированныйПоет аккордеон. Ещё Отчизна бедствует,Но всё пойдёт на лад:Что шепчут губы детские,То пушки говорят. Мы слезы скрыть стараемся,Душа в беде горда.Мы скоро распрощаемся.Надолго. Навсегда. Подстриженные чёлочки.Косички до земли.Военные осколочки,Родимые мои…

…Все так же за речкою ЧёрнойЧернеет от ужаса лес…С немецкой дотошностью чёткойВозводит курок Дантес. Он дьявол, а не мессия…Ведь есть же своя семья…Зачем же тебе, Россия,Приёмные сыновья? Сквозь вьюги полет в народВсе целится та рука.…Шел тридцать седьмой год,Несчастный во все века.

Ах, какая метель на свете!Впрочем, помнишь, сто лет назадУ Никитских такой же ветер,И отчаянный снегопад. На камине мерцали свечи,Тени были скупи, тихи…У княгини Волконской вечер,Belle Элен читала стихи… Ты под россыпи клавесинаПодарила мне менуэт,И мгновенье спустя, в гостиной,Как сегодня, сказала «нет». А потом, поглядев в оконце:«Если будет всю ночь мести,Вам, mon chère, на руках придетсяДо кареты меня нести». И улыбку тонкую спрятав:«Не сочтете такое за труд?»…Ты не знала тогда, что завтраСнег машинами уберут.

Чьё-то бывшее именье…Хор лягушек из пруда…Нет былого опереньяУ дворянского гнезда. Жили люди наудачу.Все давно пошло на слом.Плющ струится, будто плачет,Над обрубками колонн. Шорох бархатного платья…Душный запах резеды…Позабытые объятья,Бесполезные мечты. Встать пред сыном на колени,Чтоб душа была чиста.Паче всех уничижений —Кредиторов суета. Узловатые коренья,Догнивающие пни…Чьё-то бывшее именье.Чьи-то брошенные дни. Перепуганное бегствоОт бушующих знамен.Невесёлое наследство, —Нет имений. Нет имён. Дальний свет не станет ближним.Пробасит с прононсом шмель…Доживает под ПарижемМладший, Мишенька-Мишель. Акмеистов изреченья.В спальне — копии Дега.Иностранное старенье,Среднерусская тоска. Догоревшие поленья.Неостывшая зола.Страшный финиш поколеньяНа меже добра и зла. …А в России, за доламиНи одной теперь межи.Только бронзовое пламяНаливающейся ржи. Да кирпичные застройкиВдоль порядков избяных.Псарни нет. И нету тройкиТех залетных, вороных. Близких душ разъединеньеВ разночтении времен.Чьё-то бывшее именье,Покосившийся фронтон… Все, что было, все уплыло.Время вспять не повернёт.Только ива у заливаПо-старушечьи всплакнёт. Только нехотя мелеютЖивописные пруды.Перекопаны аллеи.Перепаханы следы. Лишь дубы-аристократыПо минувшему грустятИ поверх берез куда-тоВ даль далёкую глядят. Рядом с ними зеленеютРукотворные лески,А дубы глядят, стареютИ чернеют от тоски… Долгих бурь успокоеньеПух роняют тополя.Чьё-то бывшее именье.Среднерусская земля.

Мне казалось, в ней было что-тоОт бесстрашных жен декабристов,От французских гравюр старинных,От суровой Анны Андреевны…Говорила она раздумчивоВ той манере особой русскости, —С петербургским произношением,Что в России давно утеряна.— Я скажу Вам, мой друг, доподлинноНаших мало осталось, истинныхЭмигрантов с несчастной Родины.Так что зря Вы кого-то ищите,Кто в Париже всплыл в восемнадцатом.Ныне больше здесь стайки бегаютЭтой новой колбасно-джинсовойЭмиграции перестроечной.Мне претит их наглость не русская,Беспородная, беспардонная.Здесь скупают они за долларыНа курортах дворцы старинные.А награды у них советские,А билеты у них партийные.И отсюда они командуют,Как России сдаваться Западу.Провоняла даже ГерманияЭтой вашей колбасно-джинсовойЭмиграцией перестроечной.Мы, когда бежали во Францию,Нам велели отцы и материЧемоданов не распаковывать…Всё мы верили, дети малые:Возвратимся в своё Отечество,Вновь с дождями грибными встретимсяИ с полянами земляничными.Всё мечталось: нас ждут на РодинеНа пруду золотые лилии,И кузены на лёгкой лодочке(те, что пали потом в гражданскую).Встретят нас над рекою ласточки,И проворные крылья мельницы,И тропинка меж скирдов солнечных,И в часовне живущий Боженька…Ну, а ваших колбасно-джинсовыхНенавидим мы, презираем мы.Впрочем, видите,Вот несётся он в «Джипе» бешеном.…Ну, а Вы не из этих будете?

Все говорят: полезнейЗа городом жить у речки.Все говорят: болезниВоздух деревни лечит.А я не могу без города,Где ветры — и те дымят,Без шума его, без холодаГранитных его громад.Люблю равнодушно-гордоеПожатье его руки,И на лице у городаКаменные желваки,Когда дома не проснулись,Над крышами тьма глухая,А он сигареты улицРаскуривает, вздыхая.Люблю я его Садовые,Где нет никаких садов,Стальные коробки новые,И кельи иных веков.Люблю я его церквушки,И в старых домах добротных,Похожие на старушек, —Горбатые подворотни.От сказок отвыкли зря мы,А глянешь из темноты —Прикинутся фонарямиНочные его цветы.Я до сих пор вспоминаю,Как в лучшие дни моиЗвенели его трамваи —Полночные соловьи…И странное, в общем, дело:Среди многотрудных делНичто в нас не молодело,А город наш молодел.Но, разницы не стесняясь,Стремясь и себя понять,Условились: изменяясь,Друг другу не изменять.В разлуке тоскует сердце,Томительны расставанья.Так хочется вновь вглядетьсяВ усталые лица зданий.Было привычкой смолоду,Стало потом любовью, —Я жить не могу без города,Вредного для здоровья…Мне по сердцу и по нервамИ хохот его, и всхлип…И сам я асфальтом серымНавечно к нему прилип.

Мы начинали легко и светло, —Пели стихи под аккорды гитарные.Жить по-хорошему нам повезло…Всё небанальное юных влекло:Тропы таёжные, ветры полярные. Всё ж одолел нас удушливый смог,Взрывы слепые, жертвы невинные.Почва уходит у нас из-под ног.Словно в неволе — не кончился срок.Речи пустые и сёла пустынные. Видеть разруху нам всё больней.Вспомнили север, Юрия Визбора…И на пороге несбывшихся днейСтали сердечнее, стали нежнейИ отвернулись от телевизора.

Скоро и это тепло нас покинет.Солнце отводит от севера взгляд.В этих краях даже птицами принятВстречи зимы молчаливый обряд. Сваи подгнили на старом причале.Поле готовит себя к холодам.Только дворняги, как души печалей,Бродят, вздыхая, за мной по пятам…

Не жилище, не скарб, не золото,Не замшелый конторский хлам,А характер родного города,Как наследство, пожалован нам. И с годами растет уверенностьПрав был город мой, мне отдавСуверенность свою и северность,Свой нелегкий, суровый нрав. В дни, когда по-дурацки, смолодуОт любви я сбивался с ног,Горделивую дозу холодаРастопить я в себе не мог. В самых южных морях прогулочных,Словно Севера атташе,Серой Балтики дождик сумрачныйВсе ношу в моросящей душе. В годы гроз побратавшись с тучами,Знаю боль роковых вестей.Независимых, неуступчивыхВыбираю себе друзей. И, уверовав в песни вольные,Точно в срок, пусть за этим смерть,Все стремлюсь я в каре крамольноеНа Сенатскую площадь поспеть. И с врождённой приязнью к резкому,В жизни, словно в недавней войне,Все иду я, иду по Невскому,По опасной его стороне…

Где родился и рос, буду здесь засыпать,Убаюканный русскими песнями.Разве можно покинуть родимую матьС ее трудной судьбой и болезнями?Это чувство не сможет никто остудить.Укрепит меня память нетленная.Научились мы кровное наше любитьВ дни кровавые, в годы военные.Да и дальше во имя продрогшей землиЖили в долг и работали в складчину…Как родимые переродиться смогли?Где священное нами утрачено? Поглядишь, — упорхнул среди белого дняКое-кто из товарищей вузовских…В кулуарах порой начинают меняУпрекать в догматизме и узости. Шепчут мне, что и вправду неплохо живётЭмиграции пестрая вольница.В кабаре мою «Нежность» девчонка поёт —Из Подольска вчерашняя школьница. Там знакомых моих — джентльменский набор.Там слетаются птицы-скиталицы.И пакует манатки балетный актёр,Уезжает окончивший ВГИК режиссёр. … А Вертинский в Москву возвращается.

…Ты говоришь, что очень любишь лесИ запах сосен, пряный и волнующий,И в подтвержденье этого ты принимаешь ванну Из элегантного, из хвойного экстракта.А в это время, именно в это времяНа покатых таёжных сопках,Думая о чем-то своём, тихо вздыхают Синие скрипки сосен.По облакам, по низким и лохматымИз лабиринта звёздного в тайгуПриходит ветер — мудрый Страдивариус,И скрипки леса начинают петь…Их тонкий голос, нервный и щемящий,Несётся над измученной планетой,Над медным, над надменным джазом Стальных конструкций, дымных городов.…Мы идем с тобой в тайгуПо пятнистым покатым сопкам…Ты поёшь, но молчат растерянноСиние скрипки сосен. Ты говоришь, что очень любишь лес…

Когда-нибудь Вы вспомните меня.Вы вспомните доверчивость собачью,С которой я глядел на ВасИ щурился при этом, как от солнца.Вы вспомните, наверно, и о том,Как нес я сквозь толпу в зубах Авоську Ваших мелочных забот,И как был счастлив получать за этоПодачки Ваших благосклонных взглядов. Я шел на всеУ Вас на поводу.Готов был я на подвиг и на подлость.Я так был горд, прогуливаясь с Вами! Вы помнитеНа весь бульвар звенящую цепочкуМоей неистовой привязанности к Вам…Прохожие шептали, умилялись,Завидуя, на все лады превозносилиОни мою породистую верность. Но Вы не вспомните(откуда Вы могли узнать об этом),Как вечерами,Молча и покорно,Смотрел я на обычный гвоздь,Тот самый,На котором висел ошейник мой,Ошейник с Вашей личной монограммой.О, как тогда мне было одиноко,Как долго я не мог уснутьИ вздрагивал ночами,Выкусывая блох насмешек Ваших…

Не крестьянин я, — горожанин.Ленинград, Москва…Отчего ж по степному ржаньюВдруг берет тоска? К «деревенщикам» нашим ревность.Что, мол, хуже их?А приеду к друзьям в деревню —И мертвеет стих. Голосам соловьиным внемлю —Не могу дать ответ.Словно прутик воткнули в землю,А корней нет.

«Орлята учатся летать…» Помню: учились орлята летать.Весь небосвод был ребятам подарен.B детях светилась особая стать,И улыбался от счастья Гагарин.Но повернулась история вспять.Знаки небесные переменились.Не научились орлята летать,Не научились, не научились.Снова пришли окаянные дни.Солью подросткам посыпали рану.О Достоевском не знают они,Знают экстази и марихуану.Юность себя не сумела сберечь.Смелость из кодекса чести изъята.С детства осмеяна русская речь.Вышли в тинейджеры, а не в орлята…Те, кто поверил обманной весне,Ждал, как и мы, долгожданного мира.Крылья им всем обломали в ЧечнеБанды врагов и свои командиры.Люди забыли о звёздной поре.Спели анафему нашим героям.Летчикам стыдно летать на старье, —Новых для них самолетов не строим.Юный орлёнок в торговлю ушел,Самые светлые помыслы скомкав.С горечью думает старый орёлО потерявшихся в жизни потомках.Небо присвоил невидимый тать.С рабскою участью дети смирились.Не научились орлята летать,Не научились, не научились.

Не дикторским текстом, не громкими фразамиИзмерена сила народной любви,Ты жил на планете, спокойно предсказанныйЛегендой и правдою русской земли. Все было счастливо, спокойно и радужно,Но жить без полетов ни дня ты не мог.И сказка окончилась: братца ИванушкуПодвел реактивный Конек-Горбунок.

Несколько лет назад в некоторыхсредствах массовой информациипоявились сообщения о том,что Гагарин не летал в космоси закончил свою жизньв cумасшедшем доме. На звёзды тоже пишутся доносы.Клеврет карьеру строит из клевет.В грехах российских обвинённый космосОблит стальным презрением газет.Они шипят: наука всем постыла,И обречен космический маршрут.А космонавты, — чтоб им пусто было! —Все наши баксы кровные прожрут…Вновь обретен инстинкт уничтоженья.Ведь так, — увы! — устроена земля,Что на ростки надежд, как на растенья,В ненастный полдень нападает тля. Гагарин — безвозвратно улетевший,Гагарин — милый, честный и простой,Как Чацкий, был объявлен сумасшедшим,И он, представьте, вовсе не герой,А прозябал он в сумасшедшем доме,И у него 131-ый номер,И он недавно от горячки помер… Позор, позор отечеству изгоев,Где подвиги становятся виной.Страна, своих предавшая героев,Не может стать великою страной. …Но в час иных, нештатных ситуаций,Когда бледнеет спелый диск луны,И ангелы к компьютерам садятся,И космонавтам навевают сны, —Сплетаются легенды и реальность,А тайны так божественно просты,Что верится: воскреснет гениальностьИ низость убоится высоты! И вновь окрепнут мускулы ракет.И вновь забрезжит высшей правды свет.И зря земная суетится тля:Космос ближе к Богу, чем земля.