Стихи Николая Добронравова — самые популярные.

Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
Помним в горькие годы ясней, чем себя мы.
Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком.
Мы по карточкам хлеб забирали на завтра.
Ах какой он был мягкий, какой был хороший!
Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший…
Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник,
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями?

Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты
Хлеб из двери теплушки раздавали ребятам.
Были равными все мы тогда перед хлебом,
Перед злым, почерневшим от «Юнкерсов» небом,
Пред воспетой и рухнувшей вдруг обороной.
Перед желтенькой, первой в семье похоронной,
Перед криком «ура», и блокадною болью,
Перед пленом и смертью, перед кровью и солью.
Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями,
И солдаты, и маршалы вместе рубали.
Ели, будто молясь, доедали до крошки.
Всю войну я не помню даже корки засохшей.

…За витриною хлеб вызывающе свежий.
Что ж так хочется крикнуть: «Мы все те же! Все те же!»?
Белой булки кусок кем-то под ноги брошен.
Всю войну я не помню даже крошки засохшей…
Мы остались в живых. Стала легче дорога.
Мы черствеем, как хлеб, которого много.

Россия ещё не умолкла,
И колокол грозен, как встарь.
Года пролетают над Волгой,
Не старят они Ярославль.

Ах ты русская земля, шум дубрав…
Мудрым был великий князь Ярослав.
Краше места не найдёшь,
До чего же ты хорош,
Ярославль, Ярославль!
Куполов старинных вязь,
Город-воин, город-князь…
Ярославль мой, город-князь!

Легендой и дивной, и давней
Весь путь мой отмечен земной.
Я знаю, что ждёт Ярославна,
И я возвращаюсь домой.

Здравствуй, русская земля, шум дубрав!
Мудрым был великий князь Ярослав.
Краше места не найдёшь,
До чего же ты хорош,
Ярославль, Ярославль!
Куполов старинных вязь,
Город-воин, город-князь…
Ярославль мой, город-князь!

Пахнут бессмертьем книжки. Подвальчик гнилой и мглистый…
Часами стоит мальчишка в лавке у букиниста.

Смотрят глаза лилово, пристально и глубоко…
Он спрашивает Гумилева, Хлебникова и Блока.

Ему с утра перед школой дает двугривенный мама,
А он собирает деньги на Осипа Мандельштама.

На прошлой неделе Кафку открыл для себя мальчишка.
И снова он в книжной лавке. Он вечно чего-то ищет.

Болезнь эта не проходит. Я знаю таких ребят, —
Мальчишка в конечном счете найдет самого себя.

Обнимая небо крепкими руками,
Летчик набирает высоту,
Тот, кто прямо с детства дружит с небесами,
Не предаст вовек свою первую мечту.

Если б ты знала,
Если б ты знала,
Как тоскуют руки по штурвалу,
Лишь одна у летчика мечта —
Высота, высота,
Самая высокая мечта —
Высота, высота.

Не штурвал, а небо крепкими руками
Обойму движением одним,
Ввысь летя ракетой, падая, как камень,
От машины в воздухе я неотделим.

Обойму тебя я крепкими руками,
О тебе я в небе тосковал,
Я тебя осыплю звездными стихами,
В небе для тебя одной я их собирал.

Наивная зависть к десятому классу…
Стать старше хотелось не мне одному,
Когда по призыву июньскому сразу
Те парни из школы ушли на войну.

А раньше, зимой, юбилею навстречу,
А может быть, так… не упомнишь всего…
Был в школе у нас поэтический вечер.
Учитель-словесник готовил его.

Убранство нехитрое школьного зала.
Уж «сцена» готова, и Демон одет.
«Артистов» то в жар, а то в холод бросало.
Над сценою в рамке — великий поэт.
Пророческий взгляд рокового портрета!
Тогда я тревогу в себе погасил…
Но Лермонтов в строгих своих эполетах
Глазами войны на мальчишек косил!

Солдаты, мальчишки — невольники чести,
Вы слышали голос снарядов и мин…
В июньскую полночь шагнули все вместе.
Домой не вернулся никто. Ни один.
Витали над вами великие строки.
Рыдала солдаткой великая Русь.
А вам и в строю вспоминались уроки
Да «Сон», что учитель читал наизусть.

Не сразу до школы та весть долетела.
Старик обомлел. Словно раненый, сник.
Сильнее с тех пор под лопаткой болело —
Не мог пережить, что он пережил их.

А нам, малышам, стало страшно и странно,
Когда он заплакал, начав говорить,
Что бабке Мишеля в деревне Тарханы
Гусара-поэта пришлось хоронить.

…Портреты: весь класс, весь тогдашний десятый.
Есть в школьных музеях пронзительный свет…
Ребята в последний свой вечер засняты.
На стенде портрета словесника нет,

Спасибо за милость, мой ангел-хранитель,
За жизнь, что мне доброй судьбою дана…
Вчера мне приснилось: я — школьный учитель.
Иду на уроки. И завтра — война.

Очень Долгую Жизнь нагадала цыганка,
Нагадала детишек, нагадала удачу…
Но о ком-то ночами тоскует тальянка,
А о нем, безымянном, даже дети не плачут.
Просто не было их. Ни удачи, ни счастья.
Словно жизнь вся была предисловием к бою
Да ученьями в наспех сколоченной части,
На картофельном поле, с почерневшей ботвою.
Он не знал, что так сразу подломятся ноги,
Да в глаза только солнце кровавое брызнет…
Он упал на промерзшей, на страшной дороге,
Но она называлась Дорогою Жизни.

Оглянись, незнакомый прохожий,
Мне твой взгляд неподкупный знаком…
Может, я это, – только моложе,
Не всегда мы себя узнаём…

Ничто на Земле не проходит бесследно.
И юность ушедшая все же бессмертна.
Как молоды мы были,
Как молоды мы были,
Как искренне любили,
Как верили в себя!

Нас тогда без усмешек встречали
Все цветы на дорогах земли…
Мы друзей за ошибки прощали,
Лишь измены простить не могли.

Первый тайм мы уже отыграли
И одно лишь сумели понять:
Чтоб тебя на земле не теряли,
Постарайся себя не терять!

В небесах отгорели зарницы,
И в сердцах утихает гроза.
Не забыть нам любимые лица.
Не забыть нам родные глаза…

Ничто на Земле не проходит бесследно.
И юность ушедшая все же бессмертна.
Как молоды мы были,
Как молоды мы были,
Как искренне любили,
Как верили в себя!

Несколько лет назад в некоторых
средствах массовой информации
появились сообщения о том,
что Гагарин не летал в космос
и закончил свою жизнь
в cумасшедшем доме.

На звёзды тоже пишутся доносы.
Клеврет карьеру строит из клевет.
В грехах российских обвинённый космос
Облит стальным презрением газет.
Они шипят: наука всем постыла,
И обречен космический маршрут.
А космонавты, — чтоб им пусто было! —
Все наши баксы кровные прожрут…
Вновь обретен инстинкт уничтоженья.
Ведь так, — увы! — устроена земля,
Что на ростки надежд, как на растенья,
В ненастный полдень нападает тля.

Гагарин — безвозвратно улетевший,
Гагарин — милый, честный и простой,
Как Чацкий, был объявлен сумасшедшим,
И он, представьте, вовсе не герой,
А прозябал он в сумасшедшем доме,
И у него 131-ый номер,
И он недавно от горячки помер…

Позор, позор отечеству изгоев,
Где подвиги становятся виной.
Страна, своих предавшая героев,
Не может стать великою страной.

…Но в час иных, нештатных ситуаций,
Когда бледнеет спелый диск луны,
И ангелы к компьютерам садятся,
И космонавтам навевают сны, —
Сплетаются легенды и реальность,
А тайны так божественно просты,
Что верится: воскреснет гениальность
И низость убоится высоты!

И вновь окрепнут мускулы ракет.
И вновь забрезжит высшей правды свет.
И зря земная суетится тля:
Космос ближе к Богу, чем земля.

Главное, ребята, сердцем не стареть,
Песню, что придумали, до конца допеть.
В дальний путь собрались мы,
А в этот край таёжный
Только самолётом можно долететь.

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги!
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.

Лётчик над тайгою точный курс найдёт,
Прямо на поляну посадит самолёт,
Выйдет в незнакомый мир,
Ступая по-хозяйски,
В общем-то зелёный, молодой народ.

Там веками ветры да снега мели,
Там совсем недавно геологи прошли.
Будем жить в посёлке мы
Пока что небогатом,
Чтобы все богатства взять из-под земли.

Мчатся самолёты выше облаков,
Мчатся, чуть похожие на больших орлов,
Мчатся над тобой они,
А знаешь, дорогая,
Лёту к нам в Таёжный — несколько часов.

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги!
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.

В наши дни становились известными
Не за доллары, а по таланту.
И в концертах всё было по-честному:
Не щадили себя музыканты.

Раньше голос не знал фонограммы.
Был не имидж, а честное имя.
И Козловский ходил без охраны.
Пел не хуже, чем многие ныне…

Снится мне ночной причал
На родной реке.
Веры тонкая свеча
У тебя в руке.
Ты пойми, что в этой мгле
Нет ни близких, ни родных,
Что несчастных на земле
Больше всех других…

Разве знали в детстве мы,
Веря в Божий свет,–
От тюрьмы да от сумы
Нет зарока, нет…
Только птицы прокричат,
Только вздрогнет вдалеке
Веры тонкая свеча
У тебя в руке.

…Ты поверь в иную жизнь
На иной меже,
Ты поверь и помолись
О моей душе.
Есть непознанная даль.
Ты поверишь, ты поймёшь:
Есть любовь, и есть печаль,
Остальное – ложь.

Всё мне снится по ночам:
В дальнем далеке
Веры тонкая свеча
У тебя в руке.
От небесного луча,
Что на грешный мир пролит,
Веры тонкая свеча
В темноте горит…

Когда-нибудь Вы вспомните меня.
Вы вспомните доверчивость собачью,
С которой я глядел на Вас
И щурился при этом, как от солнца.
Вы вспомните, наверно, и о том,
Как нес я сквозь толпу в зубах

Авоську Ваших мелочных забот,
И как был счастлив получать за это
Подачки Ваших благосклонных взглядов.

Я шел на все
У Вас на поводу.
Готов был я на подвиг и на подлость.
Я так был горд, прогуливаясь с Вами!

Вы помните
На весь бульвар звенящую цепочку
Моей неистовой привязанности к Вам…
Прохожие шептали, умилялись,
Завидуя, на все лады превозносили
Они мою породистую верность.

Но Вы не вспомните
(откуда Вы могли узнать об этом),
Как вечерами,
Молча и покорно,
Смотрел я на обычный гвоздь,
Тот самый,
На котором висел ошейник мой,
Ошейник с Вашей личной монограммой.
О, как тогда мне было одиноко,
Как долго я не мог уснуть
И вздрагивал ночами,
Выкусывая блох насмешек Ваших…

Фуражка да с околышком…
Баланда из ботвы…
Военные осколочки —
Братва из-под Москвы.

Воронки да пожарища.
А мы шагаем в класс.
И спорю я с товарищем —
Где мина, где фугас?

Слова исповедальные
О бедах фронтовых.
Квартиры коммунальные.
Паёк на семерых.

Ах, как вы ныне ценитесь,
Военные рубли?
Буханка хлеба — семьдесят,
Билет в театр — три.

С тех пор у нас не плесенью
Сердца поражены —
Лирическими песнями
Эпической войны.

Мы труд познали смолоду.
Нам рук своих не жаль.
Сердца у нас — не золото,
Осколочная сталь.

И мысли не припудрены,
И злостью сводит рот.
Занозы да зазубрины
В характерах сирот.

…Уже в поре цветения,
Как майские сады,
Иные поколения,
Не знавшие беды.

Но памятью нетленною,
Рожденные в огне,
Разбросаны военные
Осколки по стране.

И сердце вновь сжимается:
Легко ли вам, светло,
Голодные красавицы
Из детства моего?

Вновь в памяти проявится,
Как свет летящих птиц,
И бедность ваших платьицев,
И бледность ваших лиц.

И вот, обнявшись, снова мы
Сидим, дыша едва,
И кажутся суровыми
И взгляды, и слова.

Но гордо и раскованно
О битве за Днепром
Трофейный, лакированный
Поет аккордеон.

Ещё Отчизна бедствует,
Но всё пойдёт на лад:
Что шепчут губы детские,
То пушки говорят.

Мы слезы скрыть стараемся,
Душа в беде горда.
Мы скоро распрощаемся.
Надолго. Навсегда.

Подстриженные чёлочки.
Косички до земли.
Военные осколочки,
Родимые мои…

Всего-то немного я видел войну…
Детали припомнились после:
Зима в сорок первом.
Диктант. Обмакну
Перо, а чернила замёрзли…
И послевоенного хлеба ломоть,
И строек тревожные дали
Вошли в мою кровь,
вошли в мою плоть,
Нелегким характером стали.
Я помню Кильдин, адмиральскую речь,
Маршруты усталой подлодки.
И что-то с тех пор, с этих памятных встреч
Живёт в моей штатской походке.
Остались со мной лица милой родни
И близких.
Но память невечна.
Исчезли, казалось, недавние дни,
Забыты вчерашние встречи.

Забыл, что сказал мне великий Корней.
Ушел мой приятель со скрипкой…
И тысячи звонких, талантливых дней
Исчезли из памяти зыбкой.

А сколько друзей, появившись едва,
Продлиться в судьбе не успели!
Ушли ненаписанных песен слова.
Синицы надежд улетели.

Беспечного отдыха радость и лень,
Насмешек перо озорное
Исчезли, ушли…

А война, словно тень.
Всю жизнь она ходит за мною.

Не дикторским текстом, не громкими фразами
Измерена сила народной любви,
Ты жил на планете, спокойно предсказанный
Легендой и правдою русской земли.

Все было счастливо, спокойно и радужно,
Но жить без полетов ни дня ты не мог.
И сказка окончилась: братца Иванушку
Подвел реактивный Конек-Горбунок.

1. Кто тебя выдумал,
Звездная страна?!
Снится мне издавна,
Снится мне она.
Выйду я из дому,
Выйду я из дому —
Прямо за пристанью
Бьется волна.

Ветреным вечером
Смолкнут крики птиц.
Звездный замечу я
Свет из-под ресниц.
Прямо навстречу мне,
Прямо навстречу мне
Выйдет доверчивый
Маленький принц.

2. Самое главное —
Сказку не спугнуть,
Миру бескрайнему
Окна распахнуть.
Мчится мой парусник,
Мчится мой парусник,
Мчится мой парусник
В сказочный путь.

Где же вы, где же вы,
Счастья острова?
Где побережие
Света и добра?
Там, где с надеждами,
Там, где с надеждами
Самые нежные
Бродят слова.

3. В детстве оставлены
Давние друзья.
Жизнь — это плаванье
В дальние края.
Песни прощальные,
Гавани дальние, —
В жизни у каждого
Сказка своя.

Кто тебя выдумал,
Звездная страна?!
Снится мне издавна,
Снится мне она.
Выйду я из дому,
Выйду я из дому —
Прямо за пристанью
Бьется волна.

Ах, какая метель на свете!
Впрочем, помнишь, сто лет назад
У Никитских такой же ветер,
И отчаянный снегопад.

На камине мерцали свечи,
Тени были скупи, тихи…
У княгини Волконской вечер,
Belle Элен читала стихи…

Ты под россыпи клавесина
Подарила мне менуэт,
И мгновенье спустя, в гостиной,
Как сегодня, сказала «нет».

А потом, поглядев в оконце:
«Если будет всю ночь мести,
Вам, mon chère, на руках придется
До кареты меня нести».

И улыбку тонкую спрятав:
«Не сочтете такое за труд?»
…Ты не знала тогда, что завтра
Снег машинами уберут.

Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле.
И салонно в Салониках я в порту не скучал.
Ранним Римом раним я. И Боливией болен.
И гостиница в Ницце снится мне по ночам.
В наше время парижи и доступней и ближе,
Сто туристских круизов разгоняют печаль.
Что поделаешь, — жаль, что я не был в Париже,
Что, полжизни прожив, не видал Этуаль,
Что индейца с мачете я не встречу под вечер,
Не впишусь элегантно в экзотичный экспресс
Где-нибудь в Эльдорадо, что со мной не щебечут
На борту «Каравеллы» королевы небес.

…Зато я помню первые бомбёжки,
Как шли мы парами с учителем в подвал,
И корешок мой — Щепетов Серёжка —
Мне полкусочка черного отдал.
Что говорить: «Я это не забуду!» —
И стоит ли те беды ворошить…
Но это всё не выдумка, не чудо,
А чудо то, что мы остались жить,
Что мирным небом с той поры мы дышим,
Что сильный вправе забывать о зле.
А тот солдат, что спас Россию, выше
Всех Триумфальных арок на земле!

В отечестве пророков нет.
И было всё обыкновенно:
Мотор. Подзвучка. Полный свет.
И у оркестра — третья смена.

И в зале нет свободных мест.
Софитов огненные жала.
И дирижёрский точный жест,
Провозглашающий Начало.

Да, было всё как сотни раз…
Сменялись, словно дни недели,
Певцы и песни. Телеглаз
Следил за сценою, где пели
Кумиры наших прошлых дней
И те, что нынче знамениты.
И только сердцу чуть тесней
В груди.
И жалили софиты
Острее.
Барабан гудел
Сильней.
Заканчивались сутки.
И в этот миг Кобзон запел
О том о малом промежутке…
А дирижёр все примечал:
Что «до» должно быть чуть повыше,
Что вдруг затих беспечный зал.
Но он (как странно!) не расслышал,
Что это все в последний раз,

Что скоро кончится усталость,
Что жить ему всего лишь час
На этом свете оставалось.
В отечестве пророков нет.
Но завтрашней не будет ночи…
Всем людям на земле поэт
И жизнь, и гибель напророчил.

О, этих образов и слов
Испепеляющее пламя!
И вечный зов, солдатский зов,
Зов, изречённый журавлями…

Да. Песня нас переживёт.
И мы на это не в обиде.
Но кто-то в зале вдруг всплакнёт,
Как после, там, на панихиде,
Морозным утром.
А пока
Ждёт хор торжественного знака,
И поднимается рука
Перед последнею атакой.
Нацелен в будущее взгляд,
Исполнен верою всегдашней.

А журавли уже летят
Почти над самой телебашней…
Осталось несколько минут.
Сойдясь в мгновенья роковые,
Его во тьме, в кулисах ждут
С ушедшими еще живые.
Со сцены вынесут его.
Солдатик, тот, кто всех моложе,

Солист ансамбля МВО,
Маэстро на шинель уложит…
Останутся в строю бойцы,
Неразмагниченные нервы,
Непокорённые певцы,
Останутся и боль, и вера,
Из этих лет, из этих бед
Не извлечённые уроки…

В отечестве пророков нет.
Но в песне есть свои пророки.

Где родился и рос, буду здесь засыпать,
Убаюканный русскими песнями.
Разве можно покинуть родимую мать
С ее трудной судьбой и болезнями?
Это чувство не сможет никто остудить.
Укрепит меня память нетленная.
Научились мы кровное наше любить
В дни кровавые, в годы военные.
Да и дальше во имя продрогшей земли
Жили в долг и работали в складчину…
Как родимые переродиться смогли?
Где священное нами утрачено?

Поглядишь, — упорхнул среди белого дня
Кое-кто из товарищей вузовских…
В кулуарах порой начинают меня
Упрекать в догматизме и узости.

Шепчут мне, что и вправду неплохо живёт
Эмиграции пестрая вольница.
В кабаре мою «Нежность» девчонка поёт —
Из Подольска вчерашняя школьница.

Там знакомых моих — джентльменский набор.
Там слетаются птицы-скиталицы.
И пакует манатки балетный актёр,
Уезжает окончивший ВГИК режиссёр.

… А Вертинский в Москву возвращается.