Стихи Николая Дмитриева — самые популярные.

Как весной ты травку торопила!
Как скотину таскивала в ров!
И, ремни продев через стропила,
Поднимала выживших коров.

И шутили грустно старичишки,
Пахнущие мохом щукари:
– Вот и нас до пенсии под мышки
Кто б подвесил.
Чёрт его дери!

Нет, за недоимки не стегала
Кумачом расцвеченная власть,
Но порою лишнее тягала,
Дозволяя доблестно пропасть.

На тебе росли плотины-глыбы,
Домны, заводские корпуса,
А тебя всё гнули перегибы,
Деревенька, горькая лоза.

Всё ждала, что кто-никто приедет
И устроит жизнь твою ловчей.
…Разве только прежним бедам светит
Горький свет некрасовских очей!

Если б все идеи, что в наличье
До тебя касательны, отжать:
Вот мужик, а вот – земля мужичья,
И не надо мужику мешать.

Вспомнит он и песни, и сказанья,
Травы станет звать по именам,
И взрастит под Тулой ли, Рязанью
Златоуста новым временам.

И земля хозяев ожидает,
Чтобы показать им в тайный срок,
Как снега Мария зажигает
И кропит Авдотьюшка порог.

Среди маленьких радостей вечера,
Среди крошечных горестей вдруг
Фильм — короткий и полузасвеченный
Поразил и запомнился, друг.

Полминуты. Трофейная хроника.
В кадре лица, потом сапоги.
У берез, у оплывшего ровика
Обступили солдата враги.

Что-то в кухне томится и жарится,
За стеною пластинка поет…
Для чего он опять отряхается,
Почему он так долго встает?..

Вот поднялся, помедлил мгновение
И с заботой на белом лице
Посмотрел на мое поколение,
Посмотрел так, как смотрят в конце.

И мечта накатила бредовая
(Впрочем, шансов и в будущем нет)
Что появится техника новая
Через сто, через тысячу лет.

Что ученый какой-нибудь выищет
Что-нибудь, и отступит беда,
И солдатика выручат, вытащат
Из царапаных кадров сюда.

Ведь давно отдымили пожарища,
Сорок весен проплыли в пыльце,
Ищет, ищет глазами товарищей,
И — забота на белом лице.

Повели по дороженьке, мучая.
Вот и все. Чем ты можешь помочь,
Бесконечная, злая, тягучая,
Бесполезно-бессонная ночь?

Здравствуй, радуга, как ты сумела понять
Все земные цвета — и над грязью поднять?

Встать на время связующим звонким мостом
Между пашнями и высоты торжеством?

Между высью небесной и ширью земной?..
А всего-то и было, что дождик грибной!

Промелькнуло: кто-то просит хлеба
Во дворце подземном под Москвой.
Кремовое каменное небо
Светит завитушкой золотой.

Как чьему-то подчиняясь зову,
Перед ним проходит, словно сон,
Попирая заповедь Христову,
Сомкнутый могучий легион.

Чем-то озабоченное стадо,
Лестницей ползущее туда,
Где уже открыты двери ада.
Что ж, смелей входите, господа!

«Пиши о главном», – говорят.
Пишу о главном.
Пишу который год подряд
О снеге плавном.

О жёлтых окнах наших сёл,
О следе санном,
Считая так, что это всё –
О самом-самом.

Пищу о близких, дорогих
Вечерней темью,
Не почитая судьбы их
За мелкотемье.

Иду тропинкою своей.
По всей планете.
И где больней, там и главней
Всего на свете.

Тихо кружится звездная сфера,
Светит млечная пыль на сосне.
«Разворачивай пушку, холера!» –
Это папа воюет во сне.

На земле, под разрывами шаткой,
Обругав по-российски ребят,
Он в последнюю сорокапятку
Досылает последний снаряд.

На полу мои ноги босые –
Вот бы мне в этот сон, в этот бой!
Вдруг сегодня отец не осилит,
Не вернётся оттуда живой?!

В пятидесятых рождены,
Войны не знали мы, и всё же
Я понимаю: все мы тоже
Вернувшиеся с той войны.

Летела пуля, знала дело,
Летела тридцать лет назад
Вот в этот день, вот в это тело,
Вот в это солнце, в этот сад.

С отцом я вместе выполз, выжил,
А то в каких бы жил мирах,
Когда бы снайпер папу выждал
В чехословацких клеверах?!

Это бывает часто:
Старый и малый дружат.
Что их соединяет?
Вижу, они с утра
До ночи неразлучны.
Малому старый нужен:
Он как залог – округа
Так же добра и мудра.

Старого годы горбят,
Хочет или не хочет,
Мир его словно вылинял
И продолжает линять.
Старому малый нужен
Как голубой звоночек,
Вечно напоминающий:
Миру не умирать.

Ноги у них обоих
Слабы и непослушны,
Глаза у них у обоих
Выцветшей синевы.
Детство и старость дружат,
Им не бывает скучно
В гостях у шмелей сердитых.
Ласточек и травы.

Дома опять уборка,
Дома их ждут не очень.
За руки взявшись, уходят
В поле смотреть сенцо.

…Движется в древних липах,
По юному клеверочку
Великой цепочки жизни
Несомкнутое кольцо.

За окном просёлок хмурый
Да кротами взрытый луг,
Я – полпред литературы
На пятнадцать вёрст вокруг.

Много теми, много лесу,
Все трудней приходят дни,
А в дипломе что там весу –
Только корочки одни!

И девчонка (вы учтите),
Лишь под вечер свет включу:
«Выходи, – кричит, – учитель,
Целоваться научу!»

Ей хорошо среди покоя,
На рыжей ласковой траве.
Ее один француз построил
С чудной фамилией – Бове.

И купола закатный глянец,
И рядом глинистый овраг —
Все это видел иностранец
(По крайней мере, пишут так).

Она столетья простояла,
Крестом цепляя облака,
И почему-то вспоминала
Не иностранца – мужика,

Который гнал вдоль бревен стружку,
Златил, ковал и резал в срок,
А после шел в свою избушку,
Где на соломе спал телок.

И по утрам, внимая гуду,
Под мерный колокольный звон,
Уже без шапки, как на чудо,
Смотрел на то, что создал он.

Я раньше часто проезжал
Село, где танк на пьедестале,
Где наш народ врага сдержал,
И сосны часовыми встали.

А за селом, среди полей,
Все тот же день, все то же небо,
И все-таки чуть-чуть светлей –
Там смерть была,
Но враг там не был.

Если жаждой сведёт тебе губы –
Вдруг покажется, чащей храним,
Родничок, опоясанный срубом,
И берестяный ковшик над ним.

Пробираясь по кладям над бродом,
Умиляться не вздумаешь ты —
Это делалось нашим народом
Неприметно и без суеты.

То добра незаметные корни,
А не стебли, что празднично прут,
Иногда он как будто укор мне,
Бескорыстный застенчивый труд.

…Режу ковшик руками моими,
Невеликий – хотя б на глоток,
Не трудясь обозначивать имя,
Чтобы он прохудиться не мог.

Ты, земля, вот так меня держала,
Как младенца, около лица,
Но зачем ты вдруг подорожала
Сразу и на мать, и на отца?

Я ли не задуман был счастливым?
Или хочешь, чтоб любил сильней
В этом небе гулко-сиротливом
Всех твоих бездомных журавлей?

Или поняла свою промашку
И подаришь в свой весенний срок
Вместо мамы – белую ромашку,
Вместо папы – синий василёк?

…Не подумай так, что мы в раздоре,
И за слабость ты меня прости,
Потому – и в радости и в горе
Слаще нет припасть к твоей груди.

Если чудом наткнутся
На эти вот строки
Через тысячу лет
И понять захотят, –
Столько будет чужим
Для сограждан далеких,
Кроме этого:
Осень, заря, листопад.

Грош цена нашим всем
Скороспелым прозреньям,
Нам потомков своих
Не узнать никогда,
Но уйду я из жизни
С большим подозреньем:
Что поймут: счастье, слезы,
Разлука, беда.

Много нас у земли,
Нам отпущено мало,
Чтоб великою тенью
Века перейти,
Но средь всякой муры
Есть в строке слово «мама»,
Прочитай – и о маме
Своей погрусти.

Друг далекий! В беседе
Прикрыли б мы веки, –
Нам друг друга понять,
Пониманьем – согреть,
Потому – и в твоем
Ослепительном веке
Будет роща грустить,
Будет мама стареть.

Я знаю, что такое строй,
Перловый суп из мятой миски,
Ночлег бездомный, плац сырой,
И тьма в глазах, и выстрел близкий.

Опять бесчинствует зима,
Смерзаются душа и тело,
Но здесь гражданственность сама
Тобой командует умело.

Бегу. Наполнил ветром грудь,
А командир на слово краток.
Мне дотянуть бы как-нибудь
До молодых его лопаток!

Мне б от сержанта не отстать,
Не уступить усталым нервам.
Я в армии. Мне двадцать пять.
Отцовский возраст в сорок первом.

Усталое сердце твоё замолчало,
Но дом ты поставил, отец.
И это подворье не кол и мочало,
Не просто конёк и венец.

Углы не кропили, порог не святили,
Но, нежить и нечисть круша,
Здесь тихо сияет, как вечный светильник,
Твоя фронтовая душа.

Спасибо за поскрип сухой половички,
За смутную в сумерках печь,
Где слово от слова, как спичку от спички,
Ломая, пытаюсь зажечь.

Поднимется крыша, раздвинутся стены,
Чердак облюбует звезда.
И впустит изба перелески и степи,
И отсвет войны и труда.

Оставить бы людям, простым и весёлым,
Заветную песню свою,
Как нужное что-то, как дом у просёлка
В сосновом отцовском краю.

В тиши одинокой и в праздничном гуде,
В моей деревеньке и в звонкой столице
Меня окружают хорошие люди,
Мне светят родные, знакомые лица.

Я в них отразился – и, значит, не страшно
Подумать о том, что со мной еще будет,
И пусть я когда-нибудь стану вчерашним –
Меня окружают хорошие люди.

Давненько я понял – неласкова вечность
К созданиям хрупким из боли и крови,
Но есть мне опора – любовь человечья,
И здесь ничего мне не надобно, кроме

Как в ваших глазах навсегда отразиться
И, если удастся, добавить в них света,
Вы, столько тревог отводящие лица,
Давно отразившие жизнь и планету.

Случайный выстрел в перелеске.
Порхнул дымок – и все дела.
По винтовой пройдя нарезке,
В пространство пуля поплыла.

Куда, латунная скотина!
Во имя сына и отца…
Её ловила паутина
И заступали деревца.

Она вращалась, поспешала,
Хотя не ведала куда,
И лоб горячий остужала,
Кивая ветру иногда.

Так ожидались ею сладко
Не зыбкий стрельбищный песок,
А хоть бы чья-нибудь лопатка,
И хоть бы чей-нибудь висок.

Скорее: птица ли, ребёнок,
Ах, все равно: солдат иль мать, –
Ведь с металлических пелёнок
Её учили убивать.

Её готовили умело
И путь рассчитывали так,
Чтоб непременно чьё-то тело
В себе услышало сквозняк.

Но чаща позади осталась,
И луг, и стадо, и пастух,
И вот уж резвой не казалась
В соседстве ласточек и мух.

Она в пригорок ткнулась тупо,
Не встретив ни висков, ни шей,
И так ей странно, так ей глупо
Среди листвы и мурашей.

А солнце вжалось в травный лепет,
В туманы спрятало чело,
Поскольку этих штук нелепей
Не освещало ничего.

Я мальчонкой пошёл за грибами.
Вот за мной три десятка домов
Потерялись уже за горбами
Побелённых росою холмов.

…А к полудню от запаха сена,
От какой-то неясной тоски,
От пискливого голоса тлена
Заломили, заныли виски.

И залаяли где-то собаки,
И завыл одинокий мотор,
И оплёл меня в темном овраге
Удивительно-редкостный вздор.

Вдруг, пока я топчусь у опушки,
Там решилась деревни судьба,
И фашисты гранаты-толкушки
Опускают в её погреба.

И кричат, погибая, соседи
В равнодушную знойную синь;
«Хорошо, хоть у Клавы и Феди
Уберёгся единственный сын!»

Но назад – на пожар и на плаху! –
Пусть! Один я совсем не могу! –
На кустах оставляя рубаху,
Я в родную деревню бегу.

А она по-над речкою, близко,
С разлетевшейся стайкой стрижей,
С голубым стебельком обелиска
И с насмешкой над дурью моей.

Но я плакал, и сердце решало,
Что нельзя мне её оставлять.
…И напрасно меня утешала
Ничего не понявшая мать.

Сказала мать:
– Мы спилим ясень,
Он затеняет огород.
От этой тени – вывод ясен! –
У помидоров недород.

И ты, отец, меня не мучай,
Я это не перенесу,
Оставь характер свой бирючий,
Смотри: и так живём в лесу.

Сказал отец:
– Вопрос неясен,
И нам его решать не вдруг,
Произнеси-ка: ясень, ясень, –
Как просияло все вокруг!

И я, и сын, и осень в этом
Сухом созвучии. И сень!
И «я пришёл к тебе с приветом»,
А ты оставить хочешь пень…

Их спор шутливо, несурово
Мерцал, не раня никого.
…И потянулся я на слово,
На ясный, властный свет его.