Стихи Михаила Голодного

Смушковая шапка,Серая шинель.По полю гуляетСнежная метель. А в тепле за чаемДва дружка сидят.Рыж один, как пламя,А другой щербат. Говорит щербатый:«Мне начхать на мир.Я Кудель Осока,Вольный дезертир. У меня в деревнеМельница и дом.Брат мой при хозяйстве.Хорошо живём. Ну, а ты, товарищ?Кто ты есть такой?Почему качаешьРыжею башкой?..» Отвечает рыжий:«Не чихай на мир.Я товарищ Терник,Красный командир. У тебя в деревнеМой отряд стоит.За рекой у белыхБрат в петле висит. Не растопишь бани,Не поспишь с женой,Скоро в снег уткнёшьсяМёртвой головой. Ну, вставай, Осока,Выходи на двор!Кровью я отмоюЧёрный твой позор…» По полю гуляетСнежная метель.Смушковая шапка,Серая шинель…

Долго дорогаяСмотрит на меня,С книгой засыпая,Не гасит огня. Вздрогнет с полуслова,Взглянет в полусне,Засыпая снова,Улыбнётся мне. Улыбнётся сладко,Бросит взгляд тайком:Все ли там в порядкеЗа моим столом? Пусть молчу часами,Пусть для всех — другой,Для неё я самый,Самый дорогой. Самый, самый славный,Лучших в мире нет.Для неё я главныйНа земле поэт.

Три дня, как мой голос вернулся ко мне, —За песнею — песня другая…«Что с вами?. Вы бродите точно во сне!»Не слышу. Не вижу. Не знаю. Москва зеленеет. И парит три дня.Присяду. Вон столик свободный,Но нет, не ослышался — кличут меня.Вот снова: «Голодный! Голодный!» Как стёкла цветные висят небеса.Кто мог их так низко повесить?И душно. Должно быть, четыре часа…А может быть, семь или десять?. «Дружище, послушай, спешишь, ну куда?Минуту, минуту. Здорово!»«Спешу на Мясницкую… Ты не видал —Там мною утеряно слово?» «Не надо мне слова — я двадцать нашёл!..»Откуда — не помню, не знаю.Прислушался. Слышу. Пусть будет глагол —За рифмою рифма другая… Покровку, Покровку мне надо найти.Шумнее и гуще бульвары.Вот начало солнце за мною ползти…За городом где-то пожары. Качаюсь от блеска, от говора толп, —Что будет с моей головою?Ну, полно! Довольно! Как огненный столбВзлетают стихи надо мною! Три дня, как мой голос вернулся ко мне,И я всё забросил жестоко.И критик — мой друг — улыбается мне:Спокойней, исполнились сроки.

Горбатая улица. Низенький дом.Кривые деревья стоят под окном. Кривая калитка. Кругом тишина.И мать, поджидая, сидит у окна. Ей снится — за городом кончился бой,И сын её снова вернулся домой. Иду как во сне я, ружьё за плечом.Горбатая улица. Низенький дом. Калитка всё та же, и дворик — всё тот.Сестра, задыхаясь, бежит из ворот. — Я плачу, прости мне, обнимемся, брат!Мы думали, ты не вернёшься назад. За годами годы бегут чередой.Знакомой дорогой иду я домой. Чего ж мне навстречу сестра не идёт?Чего ж меня мать из окна не зовёт? Забита калитка. Кругом — тишина.Высокое небо, большая луна. О детство, о юность! О бой за Днепром,Горбатая улица, низенький дом…

В осенний тусклый свет рядитсяДождливой осени рассвет.Стоит-летит на месте птица,Как будто ей пять тысяч лет. Идёшь, идёшь, и всё знакомо:Дорога, насыпи, овраг.И двести километров к домуПройти без отдыха — пустяк! Но вот в тумане холм покатыйИ за оврагом перевал.И кажется, здесь был когда-то,И кажется, что не бывал. Как древний ящер, дачный поездПолзёт от насыпи в Херсон.И, рыжим дымом в небе кроясь,Походит на забытый сон. Какой? — Не вспомнишь, не опишешь,Он тенью в памяти мелькнёт,И долго голос детства слышишь,Пока он в сердце не замрёт.

Давно ль мы грозною стеноюШли в бой за мир и честь труда?Опять пугают нас войною…О чём шумите, господа? Не вы ли русскую отвагуРасхваливали в дни, когдаКровь окропляла путь к рейхстагу?.Долой цилиндры, господа! От слов хвалебных что осталось?От них ни звука, ни следа.Играет бомбой мистер Даллес…С огнём играет, господа! Мы этим шуткам знаем цену.От этих шуток иногдаБывало тяжко джентльмену…«Какому?» — «Многим, господа!» Не с тех времён ли спорим с вамиИ повторяем громко: «Да,В своей стране мы правим сами,Себе мы сами господа! Претит нам ярмарка свободы,Где продаются без стыдаЛюбовь, и песни, и народы,И ваша совесть, господа!» И оттого кричу открыто:«Кровь павших в битве — не вода!Ничто народом не забыто:Поосторожней, господа! Он видит правду в дружбе с нами,Ей не изменит никогда,Он вам не даст играть словами…Не проиграйте, господа! А мы не слово — дело ценим.И воля, словно сталь, тверда…Нас не поставишь на колени,Не выйдет это, господа!»

Любовь, по-моему, война,Где битва треплет битву.Не стоит плакать,Коль она Невольно нагрубит вам!Любовь, по-моему, плацдарм.Пять чувств — мои солдаты.И я, угрюмый командарм, Кричу:— Смелей, ребята!Скажите, кто в бою не груб,Но разве в этом дело! Сраженный властью женских губ,Веду войну умело.Глаза огромные растут,Пугают тусклым блеском. Вперёд! Ещё один редут —И нам бороться не с кем!Катится кровь, за валом — вал,Грохочет сердце маршем, Склонилась набок голова.Ура! головка — наша!А ночь летит, как миг, как час,То рысью, То карьером.Пять чувств крылатых, горячась,Ломают все барьеры.А день, а я — весь впереди. Гляжу вокруг, смущенный,И чувствую, что, победив,Остался побежденным!

Время-пряха тянет нитку,И скрипит веретено.Выхожу я за калиткуИ стучу к тебе в окно. Гаснет свет на стук напрасный,Ты выходишь из ворот.И лицо, как месяц ясный,На меня сиянье льёт. И, от встречи замирая,Бродим улицей одни.Мутна-лунна высь без края,В хлопьях мутные огни. До рассвета бродим оба;Ветер снег шагов метётОт сугроба до сугроба,От ворот и до ворот… Где же ты? Приди, явися!Или всё, что было, — сон?Снова в лунных хлопьях высиИ пурга со всех сторон. Или ты, как юность, где-тоЗатерялась, пронесласьМежду ночью и рассветомНевидимкою для глаз. Только улицей знакомой,Где бродили до зари,Нет ни улицы, ни дома —Пустыри да пустыри. И напрасно за калиткуЯ хожу, ищу окно…Время-пряха тянет нитку,И скрипит веретено.

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,Шёл под красным знаменем командир полка.Голова обвязана, кровь на рукаве,След кровавый стелется по сырой траве. «Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?Кто под красным знаменем раненый идёт?» —«Мы сыны батрацкие, мы за новый мир,Щорс идёт под знаменем — красный командир. В голоде и холоде жизнь его прошла,Но недаром пролита кровь его была.За кордон отбросили лютого врага,Закалились смолоду, честь нам дорога». Тишина у берега, смолкли голоса,Солнце книзу клонится, падает роса.Лихо мчится конница, слышен стук копыт,Знамя Щорса красное на ветру шумит.

Брожу среди руин рейхстага.Под щебнем в мусоре бумага,С гербом империи у края,Бесшумно тлеет, догорая. А туча над просветом крышиБросает злую тень на ниши,Куда укрылись от потомкаЧетыре короля-обломка,Все безголовые (по моде).Как чучело на огороде! Стоит среди безвестных статуйЗа Карлом Первым Оттон Пятый,А рядом — Фридрих Барбаросса,С лицом расколотым, без носа; И тупо каменные очиУставились из вечной ночиНа незнакомого поэта,Пришедшего с другого света. Я говорю: «Ну что, вояка?»Но статуя молчит, однако.Читаю надписи на стенахО днях, для памяти священных:«Дошёл с боями из РостоваИван Игнатьевич Подкова!»«В Берлине мы, ура, ребята!Рука Потапкина Игната». А дождик — странный гость в рейхстаге —Стучит по щебню, по бумаге,По мрамору, по ржавой жести,И звук — как шёпот дальней вести,Как матери-природы словоО безвозвратности былого. Брожу среди колонн тяжёлых,Дверей разбитых, статуй голых…Где вход, где выход — неизвестно.Пролом в стене выводит честноМеня на улицы Берлина. Туманно, сыро и пустынно.Ни голоса людей, ни света,Как мёртвый глаз луна-планетаСкользит в тумане надо мною,Всё одевая пеленою. Плывёт осенних туч ватагаНад зданьем бывшего рейхстага.

С каждым днём всё ближе дальний путь.Дай-ка, милая, присядем отдохнуть. Небеса прозрачны и тихи,Видно, Лермонтов читает им стихи. Пусть читает… Я хочу тебе сказать:Начал я как будто уставать. Взгляд не тот, да нет того огня,И товарищи сторонятся меня. Да, по правде, коль пошло на то, скажу —Не печалюсь я об этом, — не тужу. Верь, усталости не знает только тот,Кто не любит, не жалеет и не ждёт. Ну и нам — не раз с тобой в путиИ любить, и вянуть, и цвести. Не устанешь — и на свете скучно жить, —А устанешь — стоит ли тужить? Что ж, смелей! Прижмись к моей груди,Видишь — небо размечталось впереди. Скоро свет его застанет нас вдвоём.Отдохнём ещё немного — и пойдём.

Всегда во мне живёт мой стих.Пою ли я, иль не пою, —Средь сотен голосов чужихЕго я голос узнаю. Я бурею гражданских делЕго венчал, сзывая в бой,Чтоб он будил, чтоб он гремелТо лёгкой флейтой, то трубой. Чтоб мог я с ним в одно сливать,Что ненавижу, что люблю.Он будет для меня звучать,Как я хочу, как я велю! Я с ним брожу вдоль старых стенИ жадно вглядываюсь в тьму,Он слышит запах перемен,Пока не слышных никому. Пространств высоких смутный гуд,Движенья вихрь и блеск огня,Отображаясь, в нём пройдутЧерез меня и от меня. И в час, когда весенний громК победе призовёт живых,Паду я на землю бойцомИ рядом — мой последний стих.

Люби до смерти. Мне в любвиКонца не увидать.Ты оттолкни, и позови,И обними опять. С тобою просидим вдвоёмС зари и до зари.Люби до смерти, а потом,Коль можно… повтори!

Ветер. Дождик. Тьме конца не вижу.А Москву такой люблю я слёзно.Пёсик вон. Поди-ка, пёсик, ближе,Да не бойсь, я только с виду грозный. Это у меня как бы защита,Чтобы ближний не кусался больно.Я гляжу угрюмо, говорю сердито,Это, знаешь, пёсик мой, невольно. Ты слыхал, конечно, о поэтах?О весне они поют, о солнце;Все они обуты и одеты,У одних таланты, у других червонцы. Я хоть не одет, да сыт на диво.Вот сейчас смеялся сам с собою.Скажем: будь я женщиной красивой,Кое-где успел бы больше втрое. Труд каков мой? Труд мой невесёлый.Непонятному всю жизнь ищу названья.Ну, а ты? Всегдв ты ходишь голым?Дождик каплет, сыростно. Молчанье. Ты меня, мой пёсик, не обидишь.Говорят, я в убежденьях шаткий.Разве это верно? Это — видишь?У меня любовь сидит в лопатке! Да, да, женщина такая, значит,Там сидит она, в лопатке… Гложет.Умереть захочешь — горько плачет,Говорит: — Иди, а-а-а, ты не можешь?. То-то. Так-то. Носик твой холодный.Дай-ка лапку. Хорошо. Похвально.А теперь скажи мне: Михаил Голодный,Ты мне не по вкусу. Ты оригинальный. Что ж, прощай, собачка. До свиданья!Говорить не хочешь, всё виляешь.Или, может, скажешь на прощанье:Отчего мы любим так? Не знаешь?.

Я мог бы тоже рифмой ловкойНа вздохи снова отвечать,Я б тоже мог инструментовкой,Как музыка сама, звучать. Я б мог, как многие иные,Всю славу взявшие уже,Заставить строфы неживыеМычать на «мэ», жужжать на «жэ». Но миллионы ждут иного, —И яростно, день ото дня,Кую для них стальное словоУ ненасытного огня. И вижу — с толпами, живая,Родится песня без прикрас,И сотни тысяч, распевая,Идут с улыбкой мимо вас, — За то, что вы, меняя кожу,В душе не расставались с ней,За то, что рифма вам дорожеВсемирной родины моей.

В степи под Херсоном высокие травы,В степи под Херсоном курган.Лежит под курганом,Заросшим бурьяном,Матрос Железняк — партизан. Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону;В засаду попался отряд.Налево — застава,Махновцы — направо,И десять осталось гранат. «Ребята, — сказал, обращаясь к отряду,Матрос-партизан Железняк, —Херсон перед нами,Пробьёмся штыками,И десять гранат — не пустяк!» Сказали ребята: «Пробьёмся штыками,И десять гранат — не пустяк!»Штыком и гранатойПробились ребята…Остался в степи Железняк. Весёлые песни поёт Украина,Счастливая юность цветёт.Подсолнух высокий,И в небе далёкийНад степью кружит самолёт. В степи под Херсоном — высокие травы,В степи под Херсоном — курган.Лежит под курганом,Заросшим бурьяном,Матрос Железняк — партизан.

Отцы уходят понемногу,Вожди седеют средь забот,Всё чаще их гнетёт тревогаЗа тех, кому пылать черёд. И что ж, весёлые на диво,Беспечные до простоты,Глядим вокруг себя хвастливо,Павлиньи распустив хвосты. Века нам отданы в наследство,А мы над истиной однойСидим, не в силах наглядеться,Глумясь гнусаво над другой! Раздолье овладело нами,И, гогоча вослед всему,Мы можем лишь играть словами,И холодно от слов уму. Любовь, любовь, ты сладко пела,Но горько будет нас забыть,Давно успели мы умелоТебя распутством подменить! Раздумье мы несём как бремя,И оттого, — когда поймём,Что молчаливо наше время,Хоть барабанный бой кругом? Мы знали буйное веселье, —Что нам осталось от него?Восторг слепой, любовь с похмельяИ спесь — и больше ничего? Мы нищие. Ликуя, чванствоВ нас охладило жар обид,А чудные кипят пространства,А сумерках полмира спит! Гляжу — обнявшись, деревнямиБредут невежество и мгла,Гляжу — война висит над нами,Два хищных развернув крыла… Не радуйся, не ты, сомненье,Вошло неслышно в грудь мою, —Призыв второго поколеньяЯ, услыхав, передаю… Герои, где вы? Встанем! Встанем!Кем путь наш прошлый не забыт,Чья кровь стучит не в барабане,Кто не одним восторгом сыт. Я вас зову. Под ПерекопомОставили вы славный след.В бою не расточали ропот,Не слепли жалко от побед. Я вас зову, родное племя!Нет лучшего, чем наш удел.Нам суждено увидеть времяНе в шуме слов, а в блеске дел. И в нас, бичуемые страхом,Враги прочтут свой приговор:Наш век им приготовил плаху,Мы подадим ему топор. Сомкнёмся! Будут дни тревоги —Спокойно их переживём.Вожди седеют понемногу.Отцы уходят, мы — идём.

Всё вдаль уйдёт — пройдёт пора лихая,И, чудом сохранившись за селом,Степная мельница, одним крылом махая,Начнёт молоть легенды о былом. Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем,Похожий на меня — такой же взгляд и рост;Его курносый брат, товарищ по затеям,Расправит на земле у змея длинный хвост. «Пускай! Пускай!» — И в небо змей взовьётсяИ, еле видимый, уйдёт под облака.И братья лягут рядом у колодцаНа ясный день глядеть издалека. Глядеть на степь, на небо голубое,На мельницу, притихшую в тени.Она расскажет им о том, как мы с тобоюПод этим небом коротали дни, Как в степь мы выходили на рассветеТомиться высотой, бумажный змей пускать.О вечной юности напомнят людям дети,И будут взрослые их к небу поднимать. Весь вдаль уйдёт — не канет мир нетленный,Он зло переживёт и встретит песней труд.И перед ним — там, на краю вселенной,С бумажным змеем мальчики пройдут.

Под зимним небом воют волки,Окно заносит мокрый снег.Спят гении на книжной полке,Я книгу взял: я — человек! Как синий дым над водопадом,Мне снится в шуме жизнь моя;Долина детства где-то рядом,И к ней бегу без шапки я. Неслышная, легко и прямо,Уходит женщина в закат.Не ты ли это? Мама? Мама!Не уходи, вернись назад… Молчание, под свист метелиПоёт сверчок, хрипят часы.И вижу: человек в шинелиКладёт два мира на весы. И, вихрем в комнату влетая,Заносит книги мокрый снег,Скребётся в двери волчья стая…Я взял ружьё: я — человек!

Мир поющий, полный звоновИ огней,Я люблю тебя, зелёный,Всё нежней. Твой простор голубоватый —Сторож гор —Мне остался верным братомДо сих пор. Не пахал твоих полей я,Не косил,Но в бою с врагом посеялРяд могил, Чтобы кровь узнавший колосВыше рос,Чтобы пел весёлый голосЗвонче кос. Вышина твоя живаяВ тишинеВсё расскажет, остывая,Обо мне, — Как я шёл со смертью рядомПо полям,Как мешали радость с ядомПополам, Как любил тебя, зелёный,Всё нежней,Мир поющий, полный звоновИ огней!..