Стихи Константина Вагинова

Я полюбил широкие каменья,Тревогу трав на пастбищах крутых, —То снится мне. Наверно день осенний,И дождь прольет на улицах благих.Давно я зряч, не ощущаю крыши,Прозрачен для меня словесный хоровод.Я слово выпущу, другое кину выше,Но все равно, они вернутся в круг.Но медленно волов благоуханье,Но пастухи о праздности поют,У гор двугорбых, смуглогруды люди,И солнце виноградарем стоит.Но ты вернись веселою подругой, —Так о словах мы бредили в ночи.Будь спутником, не богом человекуМой медленный раздвоенный язык.

Я восполненья не искалВ своем пространствеЯ видел образ женщины, онаС лицом, как виноград, полупрозрачным,Росла со мной и пела и цвела.Я уменьшал себя и отправлял свой образНа встречу с ней в глубокой тишине.Я — часть себя. И страшно и пустынно.Я от себя свой образ отделил.Как листья скорчились и сжались мифы.Идололатрией в последний раз звеня,На брег один, без Эвридики,Сквозь Ахеронт пронесся я.

‘Я воплотил унывный голос ночи,‘Всех сновидений юности моей.‘Мне страшно, друг, я пережил паденье,‘И блеск луны и город голубой.‘Прости мне зло и ветреные встречи,‘И разговор под кущей городской’.Вдруг пир горит, друзья подъемлют плечи,Толпою свеч лицо освещено.‘Как странно мне, что здесь себя я встретил,‘Что сам с собой о сне заговорил’.А за окном уже стихает пенье,Простерся день равнинен городской. ‘Куда пойдет проснувшийся средь пира,‘Толпой друзей любезных освещен?’Но крик горит:‘Средь полунощных сборищ‘Дыханью рощ напрасно верил я.‘Средь очагов, согретых беглым спором,‘Средь чуждых мне проходит жизнь моя.‘Вы скрылись, дни сладчайших разрушений,‘Унылый визг стремящейся зимы‘Не возвратит на низкие ступени‘Спешащих муз холодные ступни.‘Кочевник я среди семейств, спешащих‘К безделию. От лавров далеко‘Я лиру трогаю размеренней и строже.‘Шатер любви простерся широко.‘Спи, лира, спи. Уже Мария внемлет,‘Своей любви не в силах превозмочь,‘И до зари вокруг меня не дремлет‘Александрии башенная ночь’.

Шумит Родос, не спит Александрия,И в черноте распущенных зрачковВстает звезда, и легкий запах мореГорстями кинуло. И снова рыжий день.Поэт, ты должен быть изменчивым, как море,—Не заковать его в ущелья гулких скал.Мне вручены цветущий финский берегИ римский воздух северной страны.

I Черно бесконечное утро,Как слезы, стоят фонари.Пурпурные, гулкие звукиСлышны отдаленной зари.И слово горит и темнеетНа площади перед окном,И каркают птицы и реютНад черным его забытьем. II Нет, не расстался я с тобою.Ты по-прежнему ликуешьСияньем ненаглядных глаз.Но не прохладная фиалка,Не розы, точно ветерок,Ты восстаешь в долине жаркой.И пламя лижет твой венок.И все, что ты в себе хранилаИ, как зеницу, берегла,Как уголь черный и невзрачныйТы будущему отдала.Но в стороне,Где дым клубится,Но в тишинеРастут цветы,Порхают легкие певицы,Дрожат зеленые листы.

Хотел он, превращаясь в волны,Сиреною блестеть,На берег пенистый взбегая,Разбиться и лететь.Чтобы опять приподнимаясь,С другой волной соединяясь,Перегонять и петь,В высокий сад глядеть.

Уж день краснеет точно нос,Встает над точкою вопрос:Зачем скитался ты и пелИ вызвать тень свою хотел? На берега,На облакаЛожится тень.Уходит день. Как холодна вода твояЛетейская.Забыть и навсегда забытьЛюдей и птиц,С подрытой нежной не ходитьИ чай не пить,С друзьями спор не заводитьВ сентябрьской мглеО будущем, что ждет всех насЗдесь на земле.

У трубных горл, под сенью гулкой ночи,Ласкаем отблеском и сладостью могил,Воспоминаньями телесными томимый,Сказитель тронных дней, не тронь судьбы моей.Хочу забвения и молчаливой нощи,Я был не выше, чем трава и червь.Страдания мои — страданья темной рощи,И пламень мой — сияние камней.Средь шороха домов, средь кирпичей крылатыхЯ женщину живую полюбил,И я возненавидел дух искусстваИ, как живой, зарей заговорил.Но путник тот, кто путать не умеет.Я перепутал путь — быть зодчим не могу.Дай силу мне отринуть жезл искусства,Природа—храм, хочу быть прахом в ней.И снится мне, что я вхожу покорноВ широкий храм, где пашут пастухи,Что там жена, подъемлющая сына,Средь пастухов, подъемлющих пласты.Взрощен искусством я от колыбели,К природе завистью и ненавистью полн.Все чаще вспоминаю берег тленныйИ прах земли, отвергнутые мной.

Тебе примерещился город,Весь залитый светом дневным,И шелковый плат в тихом домеИ родственников голоса.Быть может, сочные луныМерцают плодов над рекой,Быть может, ясную зрелостьНапрасно мы ищем с тобой!Все так же, почти насмехаясьГода за годами летят,Прекрасные очи подругиВсе так же в пространство глядятМне что—повернусь, не замечуКак год пролетел и погас.Но для нее цветы цветут,К цветам идет она.И в поднебесье голосаИ голоса в траве.

Среди ночных блистательных блужданий,Под треск травы, под говор городской,Я потерял морей небесных пламень,Я потерял лирическую кровь.Когда заря свои подъемлет перья,Я у ворот безлиственно стою,Мой лучезарный лик в чужие плечи канул,В крови случайных женщин изошел. Вновь повернет заря. В своей скалистой ночиОрфей раздумью предан и судьбе,И звуки ластятся, охватывают плечиИ лире тянутся, но не находят струн. Не медномраморным, но жалким человекомСтою на мраморной просторной вышине.А ветр шумит, непойманные звукиОбратно падают на золотую ночь.Мой милый друг, сладка твоя постель и плечи.Что мне восторгов райские пути?Но помню я весь холод зимней ночиИ храм большой над синей крутизной. Обыкновенный час дарован человеку.Так отрекаемся, едва пропел петух,От мрамора, от золота, от хвоиИ входим в жизнь, откуда выход—смерть.

Слова из пепла слепок,Стою я у пруда,Ко мне идет нагаяВся молодость моя.Фальшивенький веночекНадвинула на лоб.Невинненький дружочекПередо мной встает.Он боязлив и страшен,Мертва его душа,Невинными словами.Она извлечена.Он молит, умоляет,Чтоб душу я вернул —Я молод был, спокоен,Души я не вернул.Любил я слово к словуНежданно приставлять,Гадать, что это значит,И снова расставлять.Я очень удивился:— Но почему, мой друг,Я просто так, играю,К чему такой испуг? Теперь опять явилсяПеред моим, окном:Нашел я место в мире,Живу я без души.Пришел тебя проведатьНе изменился-ль ты?

Русалка пела, дичь ждала,Сидели гости у костра,На нежной палевой волнеЧерт ехал, точно на коне. Мне милый друг сказал тогда: —Сидеть приятно у костра.Как хорошо среди людейЛишь видеть нежных лебедей. Зачем ты музыку прервал? —Мучительно он продолжал.— Из круга вышел ты, мой друг,Теперь чертям ты первый друг. Вкруг сосен майские жукиВедут воздушный хоровод.На холмах дачные огниВновь зажигает мотылек. — Вернитесь, нимфы, — он вскричал, —Высокая мечта, вернись!Зачем ты отнял жизнь моюИ погрузил меня во тьму? Вскочили гости: — Что опять!Как непристойно приставать.Чего вам надо, жизнь проста,Да помиритесь, господа. Когда уснули все опять,Мой друг чертей мне показал.— Тебя люблю, — я отвечал, —Хотел тебя я вознести,В высокий храм перенести,Но на пути ты изнемог,От смеха адского продрог.Я бился, бился и взлетал,С тобою вместе в ров упал.Но будет, будет вновь полет. В ночных рубашках мотылькиГасили в окнах огоньки.

Прекрасен мир не в прозе полудикой,Где вместо музыки раздался хохот дикий.От юности предшествует двойник,Что выше нас и, как звезда, велик. Но есть двойник другой, его враждебна силаНе впереди душа его носилась.Плетется он за нами по пятам,Средь бела дня подводит к зеркаламИ речь ведет за нас с усмешкою веселойИ, за руку беря, ведет дорогой голой.

Пред Революцией громадной,Как звезды, страны восстают.Вбегает негр. Высокомерными глазамиЕго душа окружена,Гарлема дикими ночамиОна по-прежнему пьяна. Его мечты: разгладить волос,И кожи цвет чтоб был белей,Чтоб ласковый ликерный голосПел о любви. Неясным призраком свободыОн весь заполонен.Вино и карты и блужданьеСвободою считает он. Идет огромный по проспекту,Где головы стоят,Где комсомольцы, комсомолкиИдут как струнный лад. И государственностью новойГде человек горит,Надеждою неколебимой,Что мир в ответ звучит.

Поэзия есть дар в темнице ночи струнной,Пылающий, нежданный и глухой.Природа мудрая всего меня лишила,Таланты шумные, как серебро взяла.И я, из башни свесившись в пустыню,Припоминаю лестницу в цвету,По ней взбирался я со скрипкой многотруднойЧтоб волнами и миром управлять.Так в юности стремился я к безумью,Загнал в глухую темь познание мое,Чтобы цветок поэзии прекраснойПитался им, как почвою родной.

Почувствовал он боль в поток людей глядя,Заметил женщину с лицом карикатурным,Как прошлое уже в ней узнавалНеясность чувств и плеч скульптурность, И острый взгляд и кожи блеск сухой.Он простоял, но не окликнул.Он чувствовал опять акаций цвет густойИ блеск дождя и воробьев чириканье. И оживленье чувств, как крепкое вино,В нем вызвало почти головокруженье,Вновь целовал он горький нежный ротИ сердце, полное волненья. Но для другого, может быть, ещеОна цветет, она еще сияет,И, может быть, тот золотым плечомТень от плеча в истоме называет.

Подделки юную любовь напоминают,Глубокомысленно на полочках стоят.Так нежные сердца кому-то подражают,Заемным опытом пытаются сиять. Но первая любовь, она благоухает,Она, безумная, не хочет подражать,И копии и слепки разбивает,И пеньем наполняет берега. Но копии, но слепки, точно формы,Ее зовут, ее влекут,Знакомое предстанет изваянье,Когда в музей прохожие войдут.

Под чудотворным, нежным звономИгральных слов стою опять.Полудремотное существованье —Вот, что осталось от меня.Так сумасшедший собирает,Осколки, камешки, сучки,Переменясь, располагаетИ слушает остатки чувств.И каждый камешек напоминаетЕму — то тихий говор хат,То громкие палаты дожей,Быть может, первую любовьСредь петербургских улиц шумныхКогда вдруг вымирал проспект,И он с подругой многогульнойКоторый раз свой совершал пробег,Обеспокоен смутным страхом,Рассветом, детством и луной.Но снова ночь благоухает,Янтарным дымом полон Крым,Фонтаны бьют и музыка пылает,И нереиды легкие резвятся перед ним.

Под гром войны тот гробный татьСвершает путь поспешный,По хриплым плитам тело волоча.Легка ладья. Дома уже пылают.Перетащил. Вернулся и потух.Теперь одно: о, голос соловьиный!Перенеслось:‘Любимый мой, прощай’.Один на площади среди дворцов змеистыхОстановился он — безмысленная мгла.Его же голос, сидя в пышном доме,Кивал ему, и пел, и рвался сквозь окно.И видел он горящие волокна,И целовал летящие уста,Полуживой, кричащий от боязниСоединиться вновь — хоть тлен и пустота.Над аркою коням Берлин двухбортный снится,Полки примерные на рысьих лошадях,Дремотною зарей разверчены собаки,И очертанье гор бледнеет на луне.И слышит он, как за стеной глубокойОтъединенный голос говорит:‘Ты вновь взбежал в червонные чертоги,‘Ты вновь вошел в веселый лабиринт’.И стол накрыт, пирует голос с другом,Глядят они в безбрежное вино.А за стеклом, покрытым тусклой вьюгой,Две головы развернуты на бой.

От берегов на берегМеня зовет она,Как-будто ветер блещет,Как-будто бьет волна.И с птичьими ногамиИ с голосом благимОдета синим светомСадится предо мной:‘Плывем мы в океане,‘Корабль потонет вдруг,‘На острова блаженных‘Прибудем, милый друг.‘И музыку услышишь,‘И выйдет из пещер‘Прельщающий движенье‘Сомнамбулой Орфей.‘Сапфировые косы,‘Фракийские глаза,‘А на устах улыбка‘Придворного певца’.В стране ГипербореевЕсть остров Петербург,И музы бьют ногами,Хотя давно мертвы.И птица приумолкла.— Чирик, чирик, чирик —И на окне, над локтемГерани куст возник.

Он с юностью своей, как должно, распрощалсяИ двойника, как смерти, испугался.Он в круг вступил и, мглою окружен,Услышал пред собой девятиструнный стон. Ее лица не видел он,Но чудилось — оно прекрасно,И хор цветов и голоса зверейВливались в круг, объятый ночью властной И появилось нежное лицо,Как бы обвеянное светом.Он чувствовал себя и камнем и свинцом,Он ждал томительно рассвета.

Он с каждым годом уменьшалсяИ высыхалИ горестно следил, как образЗа словом оживал. С пером сидел он на постелиПод полкою сырой,Петрарка, Фауст, иммортелиИ мемуаров рой. Там нимфы нежно ворковалиИ шел городовой,Возлюбленные голодалиИ хор спускался с гор. Орфея погребалиИ раздавался плач,В цилиндре и перчаткахСерьезный шел палач. Они ходили в гостиСквозь переплеты книг,Устраивали вместеНа острове пикник.

Он разлюбил себя, он вышел в непогоду.Какое множество гуляет под дождем народу.Как песик вертится, и жалко и пестроВ витрине возлежит огромное перо. Он спину повернул, пошел через дорогу,Он к скверу подошел с решеткою убогой,Где зелень нежная без света фонарейКазалась черною, как высота над ней. Но музыка нежданная раздаласьИ флейта мирная под лампой показалась,Затем рояля угол и рукаИгравшего, как дева, старика. Гулявший медленно от зелени отходитИ взором улицу бегущую обводит.Он погружается все глубже в непогоду,Любовь он потерял, он потерял свободу.

Одно неровное мгновеньеПод ровным оком бытияСвершаю путь я по пустыне,Где искушает скорбь меня.В шатрах скользящих свет не гаснет,И от зари и до зариВенчаюсь скорбью, и прощаюсь,И вновь венчаюсь до зари.Как-будто скорбь владеет мною,Махнет платком — и я у ног,И чувствую: за поцелуй единыйЯ первородством пренебрег.

Один средь мглы, среди домов ветвистыхВолнистых струн перебираю прядь.Так ничего, что плечи зеленеют,Что язвы вспыхнули на высохших перстах.Покойных дней прекрасная Селена,Предстану я потомкам соловьем,Слегка разложенным, слегка окаменелым,Полускульптурой дерева и сна.