Стихи Константина Большакова

«Выпили! Выпили!», — жалобно плачем лиМы, в атласных одеждах фигуры карт?Это мы, как звезды, счастью маячилиВ слезящийся оттепелью Март,Это мы, как крылья, трепыхались и билисьНад лестницей, где ступени шатки,Когда победно-утренний вылезЧерный туз из-под спокойной девятки.А когда заглянуло в сердце отчаяньеГордыми взорами дам и королей,Будто колыхнулся забредший случайноВетерок с обнажающихся черных полей,Это мы золотыми дождями выпалиМешать тревоги и грусть,А на зеленое поле сыпали и сыпалиСтолько радостей, выученных наизусть…«Выпили! Выпили», — жалобно плачем лиМы, в атласных одеждах фигуры карт?Это мы, как звезды, счастью маячилиВ слезящийся оттепелью Март.

Восклицаньем светлых AveТы наполни храм МадонныИ к её незримой славеПрикоснись мечтой влюблённой. Только помни: в белом храмеБелым голосом молись ты.Знай: уж более не с намиТот, чьи помыслы нечисты.

Трубами фабрик из угольной копотиНа моих ресницах грусть черного бархатаВзоры из злобы медленно штопает,В серое небо сердито харкая. Пьянеющий пар, прорывая двери пропрелые,Сжал бело-серые стальные бицепсы.Ювелиры часы кропотливые делают.Тысячеговорной фабрики говоры высыпьтесь Мигая, сконфузилось у ворот электричество,Усталостью с серым днем прококетничав.Целые сутки аудиенция у ее величества,Великолепнейшей из великолепных Медичей.

Смелый путь безумным только ведом,Тем, кто чужд безумной суете,Кто не ходит общим, мёртвым следомИ чужой не молится мечте. Нет, мечтой своею светлый, гордый,Он идёт свободною тропой,И в душе его поют аккордыКрасоты – неслышимой толпой. Путь его толпе далёк, напрасен,Странен ей в себя влюблённый лик.И идёт вперёд он – смел, прекрасен,Одинок, безумен и велик!

Пил безнадёжный чай. В окне струилсяЗакатной киновари золотойПоток. А вечер близко наклонился,Шептался рядом с кем-то за стеной.Свеча померкла Ваших взглядов.Чертили пальцем Вы – какой узор? –На скатерти. И ветка виноградаРубином брызнула далёких гор.Ах, это слишком тихо, чтоб промолвить,Чтоб закричать, – здесь счастье, здесь, здесь «ты»!Звенело нежно серебро безмолвий,И в узкой вазе вянули цветы.Ах, это слишком тихо, чтобы близкоПочуять пурпур губ и дрожь руки, –Над взорномеркнущей свечой без рискаКрылили вы, желаний мотыльки.

Огни портовой таверны,Бриллианты улыбок и ругань.В волосы звуков вечерних.Пыль вплетена. Сон запуган. Дремлют губами на ругани люди.Вечер, как узкий рельеф.Безмолвно-окунутый спит в изумрудеКем-то потерянный гнев. Кокетки–звёзды вдоль гавани.Мёртво за стражею парусов.Над молом фонарь в белом саванеЗадвинул безмолвья засов. Ночь, женщиной ещё не причёсанной,Морю склонясь на плечо,Задумалась, и, тысячу поз онаПринимая, дышала в лицо горячо.

Вы носите любовь в изысканном флаконе,В гранёном хрустале смеющейся души.В лазурных розах глаз улыбка сердца тонет.В лазурных розах глаз – бутоны роз тиши. Духи стихов в мечту, пленительных в изыске,Пролив на розы глаз в лазурных розах глаз,Вы прошептали мне, вы прошептали близко,То, что шептали вы, о, много, много раз. Вы носите любовь в изысканном флаконе.В гранёном хрустале смеющейся души.И запах роз мечты моей не похоронит,Что прошептали вы, что сказано в тиши.

Вчера мы солнце хоронили.И в час, как к морю мы пришли,О чём-то волны говорилиИ зажигалися вдали. Кружась в весёлой лёгкой пляске,Мы совершили наш обряд,Но вдруг переменились краски,И вечер стал печально-свят. К земле склоняясь, ночь шепнула:Умрите, спите. Всё равно.И солнце в море потонуло…И стало грустно и темно.

Стою один в раздумьи. Властно мореМеня зовёт в неведомую даль.Смотрю вперёд с надеждою во взоре –Встаёт прибой – мне берега не жаль. Куда ж меня, о волны, на простореПомчите вы? Скажите, не туда ль,Где счастья нет, где царствует печаль,Иль в светлый край, где неизвестно горе? Ответа нет: не слушая меня,Вы вдаль несётесь, за собой маняСвоим немолчно-плещущим волненьем. И смело я вверяю утлый чёлнСтихийной власти непонятных волн,Пускаясь в путь с надеждой и сомненьем.

Кто-то нашёптывал шелестом мукЦелый вечер об израненном сыне,В струнах тугих и заломленных рукНебосвод колебался, бесшумный и синий. Октябрьских сумерек, заплаканных трауромСлеза по седому лицу сбегала,А на гудящих рельсах с утра «ура»Гремело в стеклянных ушах вокзалов. Сердце изранил растущий топотГде-то прошедших вдали эскадронов,И наскоро рваные раны заштопатьЧугунным лязгом хотелось вагонам. Костлявые пальцы в кровавом пожаре вотВырвутся молить: помогите, спасите,Ведь короной кровавого зареваПовисло суровое небо событий. Тучи, как вены, налитые кровью,Просочились сквозь пламя наружу,И не могут проплакать про долю вдовьюВ самые уши октябрьской стужи.

Загородного сада в липовой аллееЛунный луч, как мёртвый, в кружеве листвы,И луна очерчивает, как опалы, млея,На печали вытканный абрис головы. Юноша без взгляда, гибкостью рассеян,Пальцы жадно ловят пылкий пульс виска,А тоска из шумов скрывшихся кофеенПриползает хрупко хрустами песка. Юноша без взгляда, – это ведь далёко! –Ну, почём я знаю загородный сад?..Юноша без имени, – это ведь из Блока, –О, тебе, мой дальний, грустно-милый взгляд… Там, где кущей зелень, там оркестр и люди,Там огни и говор, и оттуда в тень,Проплывает в хрупком кружеве прелюдий,Как тоска и мысли, лунная сирень. Этот свет и блики! Это только пятнаНа песке дорожек от лучей луныИли шёпот шума вялый и невнятныйВ хрупких пальцах цепкой, хрупкой тишины. И не может выстрел разорвать безмолвья,Сёстры, только сёстры – смерть и тишина,Только взор, как плёнкой, весь утонет в оловеИ не отразится в нём с вершин луна.

Вечер был ужасно громоздок,Едва помещался в уличном ридикюле, –Неслышный рыцарь в усталый воздух,Волос вечерних жужжащий улей, Отсечь секунды идёт панелям,И медлит меч по циферблату.Пролетая, авто грозили, – разделим, разделим…Закован безмолвием в латы, Закрыв забралом чудесной грустиЛицо, неведомый один,Как будто кто-то не пропустит,Не скажет ласково «уйди».

Где люди молились когда-тоИ рыли умершим могилы,Там встали рядами солдатыЧужою холодною силой. И медленно трупы выходятВ час ночи слепой и беззвездный,И весело пляску заводятНад чёрной могильною бездной. Солдаты безжизненным строемЗнамёна пред мёртвыми клонят.А мы, мы по-прежнему роем:Друг друга они похоронят.

Сберут осколки в шкатулки памяти,Дням пролетевшим склонять знаменаИ на заросшей буквами, истлевшей грамотеНапишут кровью имена Другим поверит суровый грохотВ полях изрезанных траншей,Вновь услыхать один их вздох хотьИ шёпот топота зарытых здесь людей… Осенний ветер тугими струнамиКачал деревья в печальном вальсе:«О, только над ними, только над юнымиСжалься, о, сжалься, сжалься». А гимн шрапнели в неба раны,Взрывая искры кровавой пены,Дыханью хмурому седого океанаО пленник святой Елены, Теням, восставшим неохотноСледить за крыльями трепещущих побед,Где ласково стелется треск пулемётныйНа грохот рвущихся лет…

По тротуару сердца на тротуары улиц,В тюль томленья прошедшим вамНад сенью вечера, стихая над стихов амурницей,Серп — золоченым словам.Впетличив в сердце гвоздичной крови,Синеозерит усталым взором бульвар.Всем, кого солнце томленьем в постели ловит,Фрукт изрубинит вазный пожар.И, вам, о, единственная, мои стихи приготовлены —Метр д’отель, улыбающий равнодушную люстру,Разве может заранее ужин условленныйСымпровизировать в улыбаться искусство,Чтоб взоры были, скользя коленей, о, нет, не близки,А вы, как вечер, были ласковая.Для вас, о, единственная, духи души разбрызгал,Когда вы роняли улыбки, перчатку с сердца стаскивая.

Июльское солнце печёт и нежится,Следя за суетой тревог,Как пыльным облаком беженцыКатятся лентой дорог. День разгорится и будет, будетЖечь и пылить земную грудь,А сейчас уходят и уходят людиВ пристально стелющейся путь. А за ними, как праздник, в лентах и ризеВзором ясным и кротким следишь,Как следила шаги многих сотен дивизийТвою колыхавших тишь. И звенели глухо шпоры и саблиЗвон рассыпался, как кокетливый смехБудто хрупкие пальцы, зяблиВётлы, обступившие бег твоих рек. Шли, и задушенный, ржавыйЛязг раскуёт железные кольцаВидишь сердце сгорело ВаршавыГорячей слезой добровольца. Чёрной птицей год пролетел, как нагрянул,Полями Польши дымится кровь,Только сковано сердце в оковах тумана,Только мукою сдвинута бровь. Будет, будет… И где быВздох сражений пронёсся, – собираются всеПод палящие взоры июльского небаГромоздить телегами и говором шоссе.

Иду сухой, как старинная алгебра,В гостиной осени, как молочный плафон,Блудливое солнце на палки бра,Не электричащих, надевает сияние, треща в немой телефон. И осыпаются мысли усталого провода,Задумчивым звоном целуют огни,И моих волос бесценное серебро водой,Седой обливают хилые дни. Хило прокашляли шаги ушедшего шума,А я иду и иду в венке жестоких секунд.Понимаете? Довольно видеть вечер в позе только негра-грумаСлишком черного, чтоб было видно, как утаптывается земной грунт.

Под небом кабаков, хрустальных скрипок в кубкеРастет и движется невидимый туман,Берилловый ликер в оправе рюмок хрупких,Телесно розовый, раскрывшийся банан. Дыханье нежное прозрачного бесшумьяВ зеленый шепот трав и визг слепой огня,Из тени голубой вдруг загрустевшей думе,Как робкий шепот дней, просить: «возьми меня». Под небо кабаков старинных башень проседьУдаром утренних вплетается часов.Ты спишь, а я живу, и в жилах кровь проноситХрустальных скрипок звон из кубка голосов.

Ветер, небо опрокинуть тужась,Исслюнявил мокрым поцелуем стекла.Плащ дождя срывая, синий ужасРвет слепительно фонарь поблеклый. Телеграфных проволок все скрипкиОб луну разбили пальцы ночи.Фонари, на лифте роковой ошибкиПоднимая урну улицы, хохочут. Медным шагом через колокольни,Тяжеля, пяты ступили годы,Где, усталой дробью дань трамвай-невольникОтбивая, вялые секунды отдал.

Я свой пиджак повесил на луну.По небу звёзд струят мои подошвы,И след их окунулся в тишину.В тень резкую. Тогда шептали ложь вы? Я с давних пор мечтательно плевалНадгрёзному полёту в розы сердца,И губ моих рубинящий кораллВас покорял в цвету мечты вертеться. Не страшно вам, не может страшно вамБыть там, где вянет сад мечты вчерашней,И наклоняются к алмазящим словамЕё грудей мечтательные башни,Её грудей заутренние башни. И вечер кружево исткал словам,И вечер остриё тоски нащупал,Я в этот миг вошёл, как в древний храм,Как на вокзал под стекло-синий купол.

Мои глаза преддверье летней ночи,В июле вечер, тюль из синевы.В них каждый миг становится короче,И в каждом миге дышите лишь Вы.

В час, когда гаснет закат и к вечеру,Будто с мольбой протянуты руки дерев,Для меня расплескаться уж нечемуВ этом ручье нерасслышанных слов. Но ведь это же ты, чей взор ослепительно нуженЧтоб мой голос над жизнью был поднят,Чья печаль, ожерелье из слезных жемчужинНа чужом и далеком сегодня. И чьи губы не будут моимиНикогда, но святей всех святынь,Ведь твое серебристое имяПронизало мечты. Не все ли равно, кому вновь загорятсяКак свеча перед образом дни.Светлая, под этот шепот святотатцаТы усни… И во сне не встретишь ты меня,Нежная и радостно тихаТы, закутанная в звон серебряного имени,Как в ласкающие вкрадчиво меха.

Вечер заколачивает в уши праздникТем, кто не хотел в глаза ему взглянуть,Потому что все души тоскующие дразнитПротянувшийся по небу Млечный Путь, Потому что неистово и грубоЦелый час рассказывал перед ними,Что где-то есть необыкновенные губыИ тонкое, серебряное имя. Дразнил и рассказывал так, что даже маленькая лужицаУже застывшая пропищала: – Ну вот, –У меня слеза на реснице жемчужится,А он тащит в какой-то звёздный хоровод. И от её писка ли, от смеха лиВздыбившихся улиц, несущих размеренный шагЗвёзды на горизонте раскачались и поехали,Натыкаясь друг на друга впотьмах. И над чёрною бездной, где белыми ниткамиФонарей обозначенный город не съедется,Самым чистым морозом вытканоМлечный Путь и Большая Медведица.

Эсмерами, вердоми, труверит весна,Лисилея полей элилой алиелит.Визизами визами снует тишина,Поцелуясь в тишенные вереллоэ трели,Аксимею, оксами зизам изо сна,Аксимею оксами засим изомелит.Пенясь ласки велеми велам велена,Лилалет алиловые велеми мели.Эсмерами, вердоми труверит весна.Аллиель! Бескрылатость надкрылий пропели.Эсмерами, вердоми труверит весна.

Вечер в ладони тебе отдаю я, безмолвное сердце.Шагом усталых трамвай на пылающий западГибкую шею дуги не возносит с печальным упорством.Рты дуговых фонарей белоснежно оскалили зубы.Вечер – изысканный франт в не небрежно помятой панамеБродит лениво один по притихшим тревожно панелям,Лето, как тонкий брегет, у него тихо тикает в строгомКармане жилета. Я отдаю тебе вечер в ладони,Безмолвное сердце.