Стихи Ивана Елагина

Сурово и важноВетки скрипят на весу.Как деревьям не страшноНочью одним в лесу? Валится тучи темная башня,А им не страшно! Птица ночная крикнет протяжно,А им не страшно! Ветром они ошарашены,А им не страшно! Только вздохнут тяжко,Да месяц блеснет – стекляшка,Словно смахнет слезу. Как деревьям не страшноНочью, одним, в лесу? А может – не в силах сдвинутьсяИ потому стоят, не бегут,А я вот живу в гостинице,А зачем – понять не могу. Гостиница многоэтажна,И мне в гостинице страшно. Кругом какие-то темные шашни –Страшно! Заревом красным окно закрашено –Страшно! И чего я мытарюсь?Пойду к нотариусу,Постучу в дверь его.Войду и скажу: – Я хочу быть деревом! Я хочу, чтобы было заверено,Что такой-то, такой-то – деревоИ отказался от человеческих прав. В зелень себя разубрав,Он теперь стоит у ручьяНа страже. И ему по ночамНе страшно.

Попробуйте меня от века оторвать! Насмешливый голосПо телефонномуПроводу. И всё по тому жеНеугомонномуПоводу. Стихи сочиняете?Стали поэтом горластым.Стихи начиняетеВсяким ненужным балластом. Рычанья растративши,В горле мозоли натерши,Хрипит ваша муза –ОраторшаИ резонерша! И, локти притиснув,Кидается в самую давку,Торгуется с жизнью,Стучит кулаком по прилавку! Хрипи – не хрипи,А чем дальше – тем хуже и хуже.Поэзия – то, что внутри,А не то, что снаружи! – Мой враг телефонный!Я всё это слышал частенько.Хотите, чтоб я умиленноИ тенькал и тренькал? Мне этого мало!Поэт не рождается, чтобыКопаться в анналахСвоей драгоценной особы. Я здесь.Я со всеми.С моею судьбою земною.Снаряд баллистический – времяСвистит надо мною! И что мои ахи,И охи,И все мои вздохиВ обвале, и крахе,И грохоте целой эпохи? Меня не отделишьОт времени. С ним не рассоришь!Я сын его гульбищ и зрелищ,Побоищ и сборищ! Я сын его торжищИ гноищ, позорищ и пиршеств!Меня не отторгнешьОт времени. С мясом не вырвешь! Ракеты, ощерясь,Хрипят в межпланетных просторах,А вы мне про шепот, про шелест,Про лепет, про шорох?! Лечу вышиноюСтремительно, гибельно, круто,И стих для меня – вытяжноеКольцо парашюта.

Пробивают в асфальте дыруИ сажают в нее деревцо,Чтоб шумело оно на ветруИ кидало мне листья в лицо. И окно пробивают в стене,Чтобы вставшая из-за мостаДо рассвета качалась в окнеГолубая большая звезда. Видно, так на земле повелось, –У художника та же судьба:Пробивают нам душу насквозь,Чтоб запела душа, как труба. Птица бьет изо всех своих силПротив ветра упрямым крылом.Бог вселенную всю проломил,Чтобы небо поставить в пролом.

Море упрашивало: «Паша, Паша…»Но Паша, должно быть, ушла домой,И море, целую ночь не спавшее,Разрыдалось белой-белой каймой. А в море, у берега, жилиКамни большие-большие. Там чайки хаживалиИ купальщики.Девочки пляжные,Пляжные мальчики. И по буграм каменистымЗвякало море монистом. Когда гроза ломала шпагиНа сцене грозно-показной,Я ставил птичку на бумаге.Бог ставил чайку над волной.

На луне ни звука,Ни шороха.На луне ни друга,Ни ворога. Ни бурьяна,Ни чертополоха.Как нирвана –Ни стона, ни вздоха. Только тишь,Только тени-громадины,Только камень-голышДа впадины. Небо смерклось.Студеным мракомОбложило со всех сторон.Членистоногою раскорякойСел на поверхностьЛуныАполлон. Сел и выставил глаз-конусНа лунную оголенность. На луне всегда как перед бурей,На луне всегда как пред грозой,Ни травинки,Только бурый, бурыйШлак,Древнее, чем палеозой. Даже воздух кажется массивным.На луне всегда – как перед ливнем. Только всё на луне неизбывно.Всё застыло, и сдвинуть нельзя.Не бывает ни бури, ни грома, ни ливня,Ни грозы, ни дождя. Только душный сияющий чад,И в чаду этом душном стучатИ звучатНебывалым концертом,Сонатой Апассионатой,Сердце с сердцем –Сердца астронавтов. Ты, земля, пролетаешь во мраке,Звезд блестит над тобой пыльца.На тебе, точно красные маки,Расцветают сердца. Ты сердца, как букеты,На другие бросаешь планеты. И, своими сердцамиМиры наделяКак дарами,Твои дети,Земля,Играют шарами-мирами.

За день выжало, уморило.Шторы наглухо! Дверь замкну!Погружается субмаринаВ океанскую глубину. Люк завинчивай впритирку,Закрывай иллюминаторы,Я забьюсь в свою квартирку,Как на дно упрятанный. На житейскую поверхностьПерископ не выставлю,Ослепительно низвергнусьВ темень аметистовую. Я нашел себе странуТу, что научиласьПогружаться в глубину,Точно Наутилус. И пускай в подводном иле,Отдаваясь гулами,Шастают автомобилиТемными акулами, И кидаются в меняСветовыми сваями, –Комнатушечка-броня,Ты непробиваема! Ты непробиваема,Ты неуязвима!И акулы стаямиПроплывают мимо. Мне не надо ЛСДИли кокаина.Я ночую на звездеИз аквамарина. Жил на пятом этаже,Да уплыл с квартирою,И на дне морском ужеЯ фосфоресцирую! Я плыву подводной спальнею,И до утренней зариНа поверхность социальнуюЯ пускаю пузыри. А ученый дяденька,Чистенький и гладенький,Где-то в кабинетикеВ дебрях кибернетики. У приборов топчетсяБородатый агнец.И больному обществуСтавит он диагноз. «В наш период атомныйДля леченья сердца, –Говорит он, – надобныВзрывчатые средства!Этим человечествоСразу же излечится!Людям в наши временаПомогает дивноТуча, ежели онаРадиоактивна!Приходите все погретьсяВ золотых лучах прогресса!» Он как петрушка площаднойВыскакивает над страной. И, щупленький и сухонький,С морщинками на личике,Он сам себе на кухонькеПоджаривает блинчики. Но хоть пожить он любит вкусно,Хоть любит чай с вареньем он, –Как современное искусство,Почти что он развоплощен. Почти прозрачен,Совсем спрессован,Он не иначеКак нарисован. Но взрывы так красноречивы,Что всё кругом потрясено,И до меня доходят взрывыНа аметистовое дно. Я знаю: вселенная где-то изогнута,И Бог по вселенной гуляет инкогнито. А тут человек, непонятный как призрак,Швыряется взрывами в огненных брызгах! И я убегаю побежкою волчьейИ прячусь за всей океанскою толщей. Ночной темнотою укрыт как щитом,Я выдумка тоже. Я тоже фантом. Я тоже нелепица, дикость, абстракт,И снюсь я кому-то сквозь лунный смарагд. И я, уходящий всё глубже и дальше,И тот – на поверхности жизни – взрывальщик – Далеким потомкам в столетье ином –Покажемся оба чудовищным сном. Но знаю: меня они все-таки вспомнят,Заглянут ко мне в аметистовый омут, Моим одиночеством темным звеня,Как груз потонувший подымут меня.

Цензор!Ты надо мной как Цезарь.Я грезил,А ты резал! Режь меняГрешного!Не печалься –Ты же начальство! Ты – единственныйИз земных детей,Знающий истинуВо всей ее полноте. Поэт со стихом носится!Радуется – сочинил!Но у тебя ножницыИ бочка красных чернил! Ты,ПреданныйДо глубины душиСвоей эпохе,Тебе ведомо,Какие стихи хороши,Какие плохи. Ты дажеНа вздохи ветраНакладываешь вето! Мерой твоей мерим!Курс на тебя берется!Ты облечен довериемМудрого руководства. Целовал я дамочку(С каждым может случиться)И в подколенную ямочку,И в ключицу! Но ты, с наскокуРинувшийся в баталию,Крикнул: целуй в щеку!Руку клади на талию! И сразу же я, опомнясь,Провозгласил скромность! Нравился мнеВольный стих,Непроизвольный стих!Но ты закричал:Никаких вольностей!И я стих! ОбещаюНе быть неряхой,Резать строкиРовно, как сельдерей!Да здравствуетАмфибрахий,Анапест,Дактиль,Хорей! Я буду бряцать лирой,А ты – меня контролируй! Ты укажи поэту,Что подлежит запрету,И сообщи заодно,Что славить разрешено. Ты, кто мудр и непогрешим,Светом своим осени нас.А мы стихи писать поспешимРаспивочно и навынос.

Вы говорите, якобыПоэты одинаковы. Попробуйте всмотреться –По-разному отмечены:Тот пишет кровью сердца,А этот – желчью печени. Кто пишет потом, кто слезой,Кто половою железой. Один, как бас-профундо,Гудит на вас простудно.Другой берет одни верхиНежнейшим колокольчиком,А я, мой друг, пишу стихиГлазного нерва кончиком. А что мне делать с красотой,В мои глаза накиданной?С такой крутой, с такой литой,С такою неожиданной?

В тяжелых звездах ночь идет,И город в новый снег наряжен.И вот уже минувший год,Как нож, по рукоятку всажен. Встречаю годы, как ножи,Да здравствует семидесятый!На звездах, ночь, поворожиИ с новым лезвием сосватай! Уже к ножу питая нежность,Уже собой не дорожа,Я пью за остроту и свежесть,За дружбу розы и ножа.

Обернемся на минуту,Прошлое подстережем.Рубят голову кому-тоГильотиною-ножом И в кого-то с исступленьемЗагоняют штык насквозь –Чтоб грядущим поколеньямОчень счастливо жилось. Так во имя светлых далей,Под всемирный визг и рев,В море Черное кидалиОфицеров с крейсеров. А теперь мы время сплющим,В день сегодняшний войдя:Поколением грядущимВдруг оказываюсь я. И выходит, как ни странно, –Всё стряслось из-за меня:Трупов целые монбланыИ великая резня. Шли кромешной чередоюЭти черные дела,Чтобы жизнь моя звездоюНебывалой расцвела, Чтобы стал мой жребий светел,Чтобы мне удач не счесть!Может быть, я не заметил?Может, так оно и есть?!.

Ошметки ЖдановаИ СемичастногоСидят и плановоШипят, начальствуя. Как соблазнительноПойти с рогатинойНа СолженицынаВ поход карательный! Куски выхватывай!Погром устраивай!И у Ахматовой,И у Цветаевой! Рассказ ли Зощенко,Статья ль Некрасова, –Единым росчеркомПассаж выбрасывай! Побольше плоского,Поменьше резкого,Режь ЗаболоцкогоИ Вознесенского! Тут обязательныйУполномоченныйИ на писателяТопор отточенный! У ДостоевскогоДневник оттяпан,Ничем не брезгуютГерои кляпа. Они конклавомСтоят суровым,Как волкодавы,Над Гумилевым. Тут столько вбуханоТруда казенногоНа СолоухинаИ на Аксенова, На ВинокуроваИ Евтушенко –Эй, не придуривай,А стой в шеренге! Чтоб не протаскиватьИм слова броского –Упечь Синявского!Приструнить Бродского! Ах, ОкуджаваИ Ахмадулина!Тут ваша славаПодкараулена! Тут над горячимРоссийским словомГлавлит с подьячимСредневековым, Главлит с чинушейКувшиннорылым,Главлит, тянувшийПолвека жилы! Пускай на светеТы первый гений, –Тебя просветят,Как на рентгене! Казенных строчекСидит подрядчик,Сидит начетчикИ аппаратчик, А сам он смыслитВ делах искусстваКак коромыслоИли лангуста! Перед партейнойХалтурой плоскойБлагоговейнойВиляет моськой. А с МандельштамомИ ПастернакомПод стать упрямымЦепным собакам. Здесь от бездарнойЦензуры вздорнойВоняет псарнейИ живодерней!

Я прыгнул из окна,Но не сорвался вниз,А в воздухе повис,Как радиоволна. А в комнате осталисьЧасы и календарь.Там тень моя, состарясь,Глядит в окно, как встарь. А я вверху, в вечернемСиреневом дымке,А я в четырехмерномВоздушном гамаке Плыву, как астероид,Сиянием дразня.Вы можете настроитьПриемник на меня. Я – звездный зазывала.Скользя по облакам,Я шлю мои сигналыТаким же чудакам, Мечтателям, поэтам,Захватчикам высот,Кто сам себе планетаИ свет в себе несет, Кто не в ладах с причалом,Кто кружит одинокПо кривизнам печальнымВозвышенных дорог.

Я стою под березой двадцатого века.Это времени самая верная веха. Посмотри – на меня надвигаются веткиИсступленнее, чем в девятнадцатом веке. Надо мною свистят они так ошалело,Будто шумно береза меня пожалела, Словно знает береза: настала пораДля берез и поэтов – пора топора. Словно знает береза, что жребий наш черен,Оттого что обоих нас рубят под корень, Оттого что в каминах пылают дрова,Оттого что на минах взрывают слова. Я стою – и тоски не могу побороть я,Надо мною свистят золотые лохмотья. Вместе с ветками руки к потомку тяну я,Я пошлю ему грамоту берестяную. И правдиво расскажет сухая кораПро меня, про березу, про взмах топора.

Мы далеки от трагичности:Самая страшная бойняНазвана культом личности –Скромно. Благопристойно. Блекнут газетные вырезки.Мертвые спят непробудно.Только на сцене шекспировскойКровь отмывается трудно.

Всем и каждому у нас одна дорожка,Жизнь устроена как русская матрешка. Всё едино – правит хамство или барство,Сверху грубая матрешка государства. А попробуй приоткрыть ее немножко –В ней торчит национальная матрешка, А внутри ее лежит – как ты ни цыцкай! –Пеленашечка матрешки большевицкой! Но и это – только ложная обложка,В ней культуры нашей вложена матрешка. Открываешь – удивляешься сверх меры:В ней матрешка православной нашей веры, А потом пойдут сниматься, как одежки,Родовые и семейные матрешки, И в какой-нибудь матрешке двадцать пятойЯ покачиваюсь, голый и мохнатый.

Гости поналезли,И у всех болезни. У кого какой артрит,Тот о том и говорит. Разгорелись важные,Длительные прения. (А я улизнулв замочнуюскважину,Прямов четвертоеизмерение!) Как в «Принцессе Турандот»В театре у Вахтангова –Пускаюсь с простыней в полетИ превращаюсь в ангела! Пусть восседают за столомИ лопают варенье,А я уже машу крыломВ четвертом измереньи! А дома притворился мнойДругой, трехмерный, подставной. Чтоб не случилось ничего,Он соблюдает статус-кво. Даже сел у столика,Откусил печенье,Говорит о коликахИ о их леченьи. Надо всем и каждомуИметь такую скважину,Чтобы, развертывая оперенье,Прыгать в четвертое измеренье!Чтобы из мертвого одуреньяПрыгать в четвертое измеренье!Чтобы из чертова столпотвореньяПрыгать в четвертое измеренье!

На скамейке без подстилкиСпишь, свернувшись колобком,И порожние бутылкиУ скамьи стоят рядком. Ангел в синем вицмундиреНаклонился над плечом.Он с дубинкой в этом мире,Как он в мире том с мечом. Он заявит строгим тоном,Наказанием грозя,Что, согласно всем законам,На скамейке спать нельзя. И пойдешь ты, ковыляя,Под деревьями в тени.Так изгнание из раяПроисходит в наши дни.

Брошу в церковь динамит,Стану сразу знаменит! Десять лучших адвокатовЗащитят меня в суде,Все концы умело спрятавВ мутно-розовой воде. Сам судья, простив заране,Улыбнется нежно мне,Расплывясь, как блин в сметане,В благодушной седине. Я в числе сограждан видных –Интервью за интервьюЯ о планах динамитныхС увлеченьем говорю! От моей лохматой хариТелевизоры в угаре! С грандиознейших афишЯ показываю шиш! Так и лезут все из кожиНапечатать мой портрет!Я украсил наглой рожейТьму журналов и газет. Мне восторженные дамыПрисылают телеграммыС предложеньями любви! Показания моиГолливудский воротилаЗакупает все сполна, Чтобы фильмы накрутилаГолливудская шпана. Как меня освободят –Будет в честь мою парад! Я на радостях подкинуВ ясли адскую машину! Бомбу брошу в детский сад!

На проспекте сносят дом.Старый дом идет на слом. Сокрушая непрестанноДома пыльное нутро,Стенобитного таранаСвищет в воздухе ядро.Оседают, грохоча,Пирамиды кирпича. Обнажается проем,Где сидели мы вдвоемЗа обеденным столом.Всё на слом идет, на слом. Вот и нет окна ужеНа четвертом этаже,Освещенного луной,С папиросою ночной,С переливчатым стеклом.Всё на слом идет, на слом. Только сердце непременноХочет всё на старый лад –Там, где выломлены стены,Люди в воздухе висят. Люди ходят, люди курятВ высоте и в пустоте,А на самой верхотуреПозабылись двое те,Будто плавают в водеИль подвешены к звезде. И становится мне страшноЭтой выси голубой,Где качаюсь я вчерашнийНад сегодняшним собой. Где-то там, вверху, в проломах,Я остался в прошлых днях,Я запутался в объемах,Я застрял во временах. Это сердце дни и ночиГлухо хлопает крыломИ минувшего не хочетНичего отдать на слом,И из сил последних самыхПодымает надо мнойИз руин воздушный замокТам, где рухнул дом земной.

Завязка баллады моей коротка:В лифте злодей удушил старика. Лунным сиянием взмылен,Кричал романтический филин. Вернее, была витринаИ чучело филина пыльное, дымнолохматоеСредь рухляди всякой старинной.Сиянье неоновой трубки голубоватое, матовое. Крики. Свистки.Луна-маскировщица.И толпа на кускиРастерзала злодея у лавки старьевщика. …Кусок окровавленныйУволок сверхпрославленныйФильмовой постановщик,Поставщик поножовщин! А ногу отгрыз хореограф.Он даже от радости плакал.Из дел исключительно мокрыхОн ставил балетный спектакль! А прозаик кровью налился,Человечины налопался, –Влез путем психоанализаВ суть злодеевского комплекса! И кусок в полпуда весомДраматург урвал для пьесы! Вместо старых действий(Для чего считать их?)Пьеса в трех убийствахИ в шести кроватях. Тема-то какая!«Кокаин и Каин». Вгрызались в месиво пунцовое,Над трупом чуть не подрались,И вот последним кость берцовуюВ зубах уносит журналист! Но ни в одной строкеНи слова о старике. В свете современностиИ научных книгНе представляет ценностиУдушенный старик! А ему того и надо,Раз баллада, так баллада,И ко всем этим сволочамОн является по ночам. Подберется тихо сзадиИ огреет по крестцу!Разрешается в балладеРазвлекаться мертвецу.

Проходил я через зал, через зал.Я поэт и фантазер, фантазер.Подошел я к режиссеру и сказал:«Уходи и не мешай мне, режиссер!» Только знаю – не уйдет, не уйдет.Он стоит и говорит, говорит:«Лучше руку ты протягивай вперед,Принимай-ка поторжественнее вид!» Сколько раз мне повторять, повторять:Мне не нужен твой урок, твой урок.Но мне слышится опять и опятьРежиссерский говорок, говорок: «В этом месте нажимай, нажимай!Без нажима не проймешь, не проймешь!»Я послушался – хватил через край,И стихи я загубил ни за грош! Пусть у каждого дорога своя,Дайте каждому полет и простор!Отвяжись ты, отвяжись от меня,Не мешай мне, не мешай, режиссер! Но он где-то возле стен, возле стенПродолжает тарахтеть, тарахтеть,И в квадратики его мизансценПопадаю я, как перепел в сеть. Был когда-то я удал-разудал,По колено были все мне моря,Но я чувствую, что куклою стал,Кто-то дергает за нитку меня. В один голос недрузья и друзьяУтешают: «Ничего, ничего,В том и выразилась драма твоя,Что игралась в постановке его!»

Чучелом в огородеСтою, набитый трухой.Я – человек в переводе,И перевод плохой. Сколько раз я, бывало,Сам себе повторял:«Ближе к оригиналу!»А где он, оригинал? Оригинал видали –Свидетели говорят, –В Киеве на вокзале,Десятилетья назад. Кругом грохотал повальныйАртиллерийский гул.В зеркале вокзальномОригинал потонул. Ворошить не хочетсяДавние дела.Наспех судьба-переводчицаПеревела-наврала. Я живу на расстоянииОт страны моей студеной.Я живу – на заиканиеС языка переведенный. И живу я в переводеС неустройства на уют.У меня на стол по модеСо свечами подают. И внутри моей машиныМягкие сидения.Я переведен на шиныС пешего хождения. Без особого уронаМой испуг переведенС лозунгового жаргонаНа рекламный жаргон. Точно бред политбесед,Распродаж ажиотаж!Пунцовею, разогрет,В пот меня кидает аж! В оригинале – откровенье,А в переводе – подражанье,В оригинале – вдохновенье,А в переводе – прилежанье! В оригинале – на восходе,И на закате – в переводе! И по прямой – в оригинале,А в переводе – по спирали! И я волшебник по природе,А литератор – в переводе, В оригинале я – на взводе,Навеселе в оригинале,А на режиме в переводе,И переводу до вина ли? Скользило время еле слышным,А стало звонче междометья.В оригинале – двадцать с лишним,А в переводе – полстолетья!

Ходят парни, увешены бляхами.Ходят девки в штанах раструбом.И на шеях болтаются, брякая,Амулеты с акульим зубом. Грозные лица пророков,Лица марий магдалин.Но в сердцах не шумит у них вереск долин,А гремитДинамитИ пироксилин. Эх! Поднять бы на воздухКупол со знаменем в звездах! Эх! Разнести бы в кускиВсё от доски до доски! Чтобы в зареве багряномЗубья высились руин.

Стих отгремел последний,И над РоссиейСтоит он –Двадцатидвухлетний,Стоит красивый!Стоит бронзовый,Стоит каменный,И небо над нимРозовой храминой! Был бы памятник, а найдутсяГолуби и вольнодумцы! Руки в карманы сунувши,Глаза подымая вверх,Читают сердитые юношиСтихи про атомный век,Про атомный, про урановыйЧитают, сердца протаранивая! Гневные, запальчивыеДевочки и мальчикиВыходят как на подмостки,А сверху над головойПамятник-МаяковскийСлушает, как живой. От стихов в столетьи атомномС ног диктаторы не валятся,Но когда-то и на мамонтовВыходили люди с палицей! Клыкастых мамонтовКосматые массивы –Кому они ныне памятны?А люди и ныне живы! Девочки в скромном ситчике,В открытых рубашках мальчики –Вот они, динамитчики,Перовские, Кибальчичи. Восторженные девчата,Поэты неряшливые –Вот взрывчаткаСамая страшная! В кабинетах и президиумахОблысевшие держиморды –Видимо вас невидимоРасселось балластом мертвым! А солнце проглядывает,Рассвет дымит!Это под вас подкладываютМальчики – динамит!

Занавеска над ванной, как парус,А я в ванне сижу и купаюсь. Я блаженствую, я разомлел.Моя очередь жить на земле. Я купаюсь, я мылюсь, я парюсь,Надо мной занавеска, как парус. Я смотрю, как искристая пенаУгасает на мне постепенно, Уплывает в парах моя ваннаС занавескою из целлофана, Уплывает средь пара и плескаЦеллофановая занавеска. Я блаженствую, я разомлел.Моя очередь жить на земле. Моя очередь спать и проснуться,Пить чаи из цветастого блюдца. Я свой собственный важный посол,Уплывающий в мыльный рассол, Я министр без штанов и портфеля,Простофиля и пустомеля, Моя очередь жить нараспашку,Нализаться в веселой компашке, Чтоб в звенящем, блестящем бокалеДалматинские звезды мигали, Чтоб луна мне казала гримасы(Занавеска звенит из пластмассы). А луне холодок нипочем.Так и прет с оголенным плечом. За окном океаны косматы(Занавеска дрожит из пластмассы). И меня пролетающий ангелПоливает из лунной лоханки, Звезды сваркой слепят автогенной,Звезды падают мыльною пеной, Занавеска, как парус, над ванной,А я в ванне блаженный и пьяный.