Стихи Германа Гессе

Мрак первозданный.Тишина. Вдруг луч,Пробившийся над рваным краем туч,Ваяет из небытия слепогоВершины, склоны, пропасти, хребты,И твердость скал творя из пустоты,И невесомость неба голубого. В зародыше угадывая плод,Взывая властно к творческим раздорам,Луч надвое все делит.И дрожит Мир в лихорадке, и борьба кипит,И дивный возникает лад.И хором Вселенная творцу хвалу поет. И тянется опять к отцу творенье,И к божеству и духу рвется снова,И этой тяги полон мир всегда.Она и боль, и радость, и беда,И счастье, и борьба, и вдохновенье,И храм, и песня, и любовь, и слово.

В смиреньи жертвенном снося метели,Морозы и дожди, поросший мхами,Твой сонный лик с поблекшими щекамиБезмолвно обращён навстречу цели –Желанному распаду, раствореньюВ нирване, в беспредельном древнем храме.Ещё венчает царственною теньюТебя воспоминанье об отчизне,Но внемлешь ты земле, скудели, тленью,В пустотах форм ища истоки жизни;Ты станешь корнем, шумом пышной кроны,Водой, что явит неба бесконечность,Морской травой, плющом, увившим склоны, –Текучий образ, воплотивший вечность.

То, что вчера еще жило, светясьВысокой сутью внятного ученья,Для нас теряет смысл, теряет связь,Как будто выпало обозначеньеДиеза и ключа, – и нотный рядНемотствует: сцепление созвучийНепоправимо сдвинуто, и ладПреобразуется в распад трескучий.Так старческого облика черты,Где строгой мысли явлен распорядок,Лишает святости и красотыДряхленья подступающий упадок.Так в сердце радостное изумленьеВдруг меркнет без причины и вины,Как будто были мы уже с рожденьяО всей тщете его извещены.Но над юдолью мерзости и тленаПодъемлется, в страдальческом усильеВысвобождаясь наконец из плена,Бессмертный дух и расправляет крылья.

Да будут краски на свете:Зелёная, жёлтая, белая, синяя, красная! Да будут звуки на свете:Труба, гобой, бас, сопрано! Да будут слова на свете:Сравненья, стихи и рифмы,Сладость нежных созвучий,Поступь и танец фразы! Тому, кто играл в их игры,Тому, кто изведал их чары,Цветущий мир,Улыбаясь, раскроетСвой сокровенный дух. Что ты знал, к чему стремился,Что любил, чего добился —Счастье это или боль?Наслажденье или муки?Ля-диез и соль-бемоль —Различимы ль эти звуки?

Жизнь – пустыня, тщетный поиск сада,Жажда мучит, ноша тяжела,Только где-то роща расцвелаИ царит забытая прохлада. Только где-то за чертою бденьяКончится бессонный переходИ душа отчизну обретет,Звезды, ночь и бездну сновиденья.

Скрипит под осенним ветром сухой тростник,Серый в вечернем мраке.С вербы летят вороны от побережья прочь.На берегу одиноко стоит старик.В волосах его бродит ветер, снежный воздух ночной. Смотрит он с тёмного берега вдаль, туда,где между морем и облаками ещё горитзаревом тёплым полоска земли запредельной,край золотой, блаженный, как сон или сказка. Глаз он не сводит с сияния там, вдали,вспоминает отчизну, свои счастливые годы,смотрит как золото меркнет, как догорает,и повернувшись, уходитмедленно прочь от вербы, от побережья прочь.

Сухой сломанный сук,Что на дереве держится годы,Резко скрипит на осеннем ветру,Без коры, без листвы,Голый, от жизни долгой,От долгой смерти усталый.Упрямо, неумолимо,С тоской едва уловимойПоёт свою песню ещё одно лето,Ещё одну зиму.

И музыке вселенной внемля стройной,И мастерам времен благословенных,На праздник мы зовем, на пир достойныйТитанов мысли вдохновенных. Волшебных рук мы отдаемся тайне,Где все, что в жизни существует врозь,Все, что бушует и бурлит бескрайне,В простые символы слилось. Они звенят, как звезды, чистым звоном,И смысл высокий жизни в них сокрыт,И путь один их слугам посвященным —Путь к средоточью всех орбит.

Когда-то, мнится, жизнь была полнее,Мир слаженнее, головы — яснее,Еще наука с мудростью дружила,И веселее жить на свете былоВсем тем, кем восхищаемся, читаяПлатона и писателей Китая.Когда, бывало, в «Суммы» Аквината,Как в дивный храм, где мерой все заклято,Входили мы, нас ослеплял лучистыйБлеск истины, высокой, зрелой, чистой:Там дух природой косной правил строго,Там человек шел к богу волей бога,Там в красоте закона и порядкаВсе закруглялось, все сходилось гладко.А мы-то, племя позднее, мы нынеОбречены всю жизнь блуждать в пустыне.Тоска, борьба, ирония, сомненья —Проклятье нынешнего поколенья. Но наши внуки, наших внуков детиИ нас еще в другом увидят свете,И мы еще за мудрецов блаженныхУ них сойдем, когда от нас, от бренных,От наших бед, от суеты несчастнойОстанется один лишь миф прекрасный.И тот из нас, кто менее другихВ себе уверен, кто всегда готовК сомненьям горьким, в сонм полубоговКогда-нибудь войдет у молодых.И робким, неуверенным, смятеннымЗавидовать, быть может, как блаженнымПотомки наши станут, полагая,Что в наше время жизнь была другая,Счастливая, без мук, без маеты. Ведь вечный дух, что духу всех временКак брат родной, живет и в нас, и онПереживет наш век — не я, не ты.

Благочестивые вожди сначалаУ смертных были. Меру, чин и ладОни блюли, когда, творя обряд,Благословляли поле и орала. Кто смертен, жаждет справедливой властиНадлунных и надсолнечных владык,Они не знают смерти, зла, несчастий,Всегда спокоен их незримый лик. Полубогов священная плеядаДавно исчезла. Смертные одниВлачат свои бессмысленные дни,Нет меры в горе, а в веселье лада. Но никогда о жизни полноценнойМечта не умирала. Среди тьмыВ иносказаньях, знаках, песнях мыОбязаны беречь порыв священный. Ведь темнота, быть может, сгинет вдруг,И мы до часа доживем такого,Когда, как бог, дары из наших рук,Взойдя над миром, солнце примет снова.

Гостя в горах, в стенах монастыря,В библиотеку в час вечерни раннейЗабрел я как-то. Багрецом заря,Высвечивая тысячи названий,На корешках пергаментных горела.И я, придя в восторг, оцепенелоВзял том какой-то и поднес к глазам:«Шаг к квадратуре круга». Ну и ну! —Подумал я. Прочту-ка! Но взглянуСперва на этот, в коже, с золотымТисненьем том и с титулом таким:«Как от другого древа съел Адам».Какого же? Конечно, жизни. Ясно,Адам бессмертен. Значит, не напрасноСюда пришел я! И еще заметилЯ фолиант. Он ярок был и светел,С цветным обрезом толстым, многолистнымИ пестрым заголовком рукописным:«Всех звуков и цветов соотношенья,А также способы переложеньяЛюбых оттенков цвета в ноты, звуки».О, как хотелось мне азы наукиТакой постичь! И я почти уж верил,Прекрасные тома перебирая,Что предо мной библиотека рая.На все вопросы, что меня смущали,Что мозг мой, возникая, иссушали,Здесь был ответ. Без жертв и без потерьЗдесь давний голод утолить я мог.Здесь каждый титул, каждый корешокСулил победу над духовной жаждой.Ведь каждый к знаньям отворял мне дверьИ обещал плоды такие каждый,Каких и мастер редко достигает,А ученик достичь и не мечтает.Здесь, в этом зале, был нетленный, вечныйСмысл всех наук и песен заключен,Творений духа свод и лексикон,Настой густейший мудрости конечной,Здесь, в переплетах, предо мной лежалиКлючи ко всем вопросам вековым,К загадкам, тайнам, чудесам любым,И все ключи тому принадлежали,Кто призван был увидеть их теперь. И положил я на пюпитр для чтеньяОдну из книг, дрожа от нетерпенья,И без труда священных знаков стройВдруг разобрал. Так с незнакомым деломВо сне шутя справляешься порой.И вот уже летел я к тем пределам,К тем сферам звездным, где в единый кругСходилось все, что виделось, мечталось,Мерещилось в пророчествах наукТысячелетьям. И сойдясь, сцеплялось,Чтоб вновь затем другими откровеньямиВесь этот круг открывшийся пророс,Чтоб вновь и вновь за старыми решеньямиНеразрешенный ввысь взлетал вопрос.И вот, листая этот том почтенный,Путь человечества прошел я вмигИ в смысл его теорий сокровенныйСтарейших и новейших враз проник.Я видел: иероглифы сплетались,Сходились, расходились, разбегались,Крутились в хороводе и в кадрили,Все новые и новые творилиФигуры, сочетанья и значеньяПо ходу своего коловращенья. Но наконец глаза мои устали,И, оторвав их от слепящих строк,Увидел я, что я не одинок:Старик какой-то рьяно в этом залеТрудился, архиварий, может быть,У полок он усердно делал что-то,И захотелось мне определить,В чем состояла странная работаЕго увядших рук. За томом том,Увидел я, он извлекал, потомПо корешку знакомился с названьем,Затем к губам своим бескровным ловкоТом подносил и, старческим дыханьемОтогревая буквы заголовка —А заголовки окрыляли ум! —Стирал названье и писал другое,Совсем другое собственной рукою,Потом опять брал книгу наобум,Стирал названье и писал другое! Я долго на него в недоуменьеГлядел и снова принялся за чтеньеВолшебной книги той, где встала былоЧреда картин чудесных предо мною,Но мне теперь ее увидеть сноваНе удавалось. Меркло, уходилоВсе то, что так осмысленно и славноМне поднимало дух еще недавно.Все это вдруг какой-то пеленоюПодернулось, оставив предо мноюЛишь тусклый блеск пергамента пустого,И чья-то на плечо мое рукаЛегла, и я, увидев старикаС собою рядом, встал. Он книгу взялМою, смеясь. Озноб меня пробрал.Он пальцами, как губкою, потомПровел по ней. Макнул перо в чернила,И без помарок новыми названьями,Вопросами, графами, обещаньямиОно пустую кожу испещрило.И старец скрылся с книгой и пером.

Согнувшись, со стекляшками в рукеСидит он. А вокруг и вдалекеСледы войны и мора, на руинахПлющ и в плюще жужжанье стай пчелиных.Усталый мир притих. Полны мгновеньяМелодией негромкой одряхленья.Старик то эту бусину, то ту,То синюю, то белую берет,Чтобы внести порядок в пестроту,Ввести в сумбур учет, отсчет и счет.Игры великий мастер, он немалоЗнал языков, искусств и стран когда-то,Всемирной славой жизнь была богата,Приверженцев и почестей хватало.Учеников к нему валили тыщи…Теперь он стар, не нужен, изнурен.Никто теперь похвал его не ищет,И никакой магистр не пригласитЕго на диспут. В пропасти временИсчезли школы, книги, храмы.Он сидит на пепелище. Бусины в руке,Когда-то шифр науки многоумной,А ныне просто стеклышки цветные,Они из дряхлых рук скользят бесшумноНа землю и теряются в песке…

То, что вчера лишь, прелести полно,Будило ум и душу волновало,Вдруг оказалось смысла лишено,Померкло, потускнело и увяло. Диезы и ключи сотрите с нот,Центр тяжести сместите в стройной башне —И сразу вся гармония уйдет,Нескладным сразу станет день вчерашний. Так угасает, чтоб сойти на нетВ морщинах жалких на пороге тлена,Любимого лица прекрасный свет,Годами нам светивший неизменно. Так вдруг в тоску, задолго до накала,Восторг наш вырождается легко,Как будто что-то нам давно шептало,Что все сгниет и смерть недалеко. Но над юдолью мерзости и смрадаДух светоч свой опять возносит страстно.И борется с всесилием распада,И смерти избегает ежечасно.

Берем перо, легко наносим знакиНа белый лист уверенной рукой.Они ясны. Понять их может всякий,Есть сумма правил для игры такой. Но если бы дикарь иль марсианинВперился взглядом в наши письмена,Ему б узор их чуден был и странен,Неведомая, дивная страна,Чужой, волшебный мир ему б открылисьИ перед ним не А, не Б теперь,А ноги б, руки, лапы копошились,Шел человек, за зверем гнался б зверь,Пришелец, содрогаясь и смеясь,Как след в снегу, читал бы эту вязь.Он тоже копошился, шел бы, гнался,Испытывал бы счастье и страданьяИ, глядя на узор наш, удивлялсяМногоразличным ликам мирозданья.Ведь целый мир предстал бы уменьшеннымВ узоре букв пред взором пораженным.Вселенная через решетку строкОткрылась бы ему в ужимках знаков,Чей четкий строй так неподвижно-строгИ так однообразно одинаков,Что жизнь, и смерть, и радость, и мученьяТеряют все свои несовпаденья. И вскрикнул бы дикарь. И губы самиЗапричитали б, и, тоской объятыйНесносною, он робкими рукамиРазвел костер, бумагу с письменамиОгню принес бы в жертву, и тогда-то,Почувствовав, наверное, как вспятьВ небытие уходит морок зыбкий,Дикарь бы успокоился опять,Вздохнул бы сладко и расцвел улыбкой.

Мы жизнью духа нежною живем,Эльфической отдав себя мечте,Пожертвовав прекрасной пустотеСегодняшним быстротекущим днем. Паренья мыслей безмятежен вид,Игра тонка, чиста и высока.Но в глубине души у нас тоскаПо крови, ночи, дикости горит. Игра нам в радость. Нас не гонит плеть.В пустыне духа не бывает гроз.Но втайне мы мечтаем жить всерьез,Зачать, родить, страдать и умереть.

Для них, наивных, непоколебимых,Сомненья наши — просто вздор и бред.Мир — плоскость, нам твердят они, и нетНи грана правды в сказках о глубинах. Будь кроме двух, знакомых всем извечно,Какие-то другие измеренья,Никто, твердят, не смог бы жить беспечно,Никто б не смог дышать без опасенья. Не лучше ль нам согласия добитьсяИ третьим измереньем поступиться? Ведь в самом деле, если верить свято,Что вглубь глядеть опасностью чревато,Трех измерений будет многовато.

Не быть, а течь в удел досталось нам,И, как в сосуд, вливаясь по путиТо в день, то в ночь, то в логово, то в храм,Мы вечно жаждем прочность обрести. Но нам остановиться не дано,Найти на счастье, на беду ли дом,Везде в гостях мы, все для нас одно,Нигде не сеем и нигде не жнем. Мы просто глина под рукой творца.Не знаем мы, чего от нас он ждет.Он глину мнет, играя, без конца,Но никогда ее не обожжет. Застыть хоть раз бы камнем, задержаться,Передохнуть и в путь пуститься снова!Но нет, лишь трепетать и содрогатьсяНам суждено, — и ничего другого.

Когда б итог сегодня жизни подбивал я,–Нет, не растраченной её бы я назвал.В ней круг друзей, что с полными руками принимал я,Себя им отдавал и снова принимал. В ней был союз любви с Землёй-невестой,Что осчастливить красотой своей смоглаИ неизменно, полновластным жестом,Меня за целью к вечности вела. С Водою, Горным Ветром и ПолямиЯ жизнь в союзе братском проводил.И в синеве звенящей с облакамиО Родине их песне я вторил. Её просторам гордым, мощи, флагуХранил по-братски верности присягу.И грех мой, коль меня бы обвинили,Что мне они людей дороже были.

Как странно блуждать в тумане!Камень грустит, и листок,И темный клен на поляне.Каждый здесь одинок. Как я был счастлив в друзьях,Когда жизнь моя полнилась светом,Но приходит туман и страх,И я забываю об этом. Кто умудрен, тот знает:Нас окружает тьма,От мира нас отделяетИ тайно царит она. Как странно блуждать в тумане!Одиночество – жребий людской.Каждый, как клен на поляне,Наедине с собой.

Бродить в потёмках больше не желаю,Где на вопрос ответа не найти;Из царства мрака я хочу уйтиИ отдохнуть под ярким солнцем мая. Я много дней бродил бесцельно. КромеПутей без выхода нашёл я огоньки,Ведущие в глухие тупики.Я – запертый ребёнок в тёмном доме. Я тягой к свету дальнему томим,Как к маяку, что мрак лучом пронзает;Светлеет и земля в дорогу направляетНа дальний свет, чтоб просто слиться с ним.

Когда от легкого ветраС гор лавины шквалНесет разруху и смерть —Этого Бог желал? Когда я, одинокийИ изнемогающий весь,На земле чужой и далекой —В этом замысел есть? Зрит он, тоске какойИ муке я предоставлен?– Ах, Бог уже умер твой!А я жить оставлен?

Когда в тиши нам слышится поройУмолкших древле песен близкий звук,Смущённым сердцем, полным тайных мук,Мы чуем зов томительно-родной. Сердца людские накрепко сцепилС бездонным сердцем мира властный рок,Что сну и яви отмеряет срокВ согласьи с ходом Солнца и светил. И дикой страсти сумрачный угар,И дерзость грёз, что лихорадят грудь, –Божественного Духа грозный дар. Мы с факелом в ночи свершаем путь,От века рдеет в нас священный жарИ новых солнц взыскует наша суть.

Далёк мой путь, мой путь тяжёл,И нет пути назад;Кто одиночество обрёл,Тому в нём рай и ад. Тяжёл соблазн; к себе зовётОбыденность на дно,Как зов её любовью жжёт,Как страстью пышет, но Кто одиночество испил,Шагнув за окоём,Тому и щебет птиц не мил,Тот не пойдёт вдвоём.

Покуда ты желанием горишьНа край земли за счастьем плыть,Ты не созрел счастливым быть. Покуда об утратах ты скорбишь,От цели к цели отмеряешь путь,Покоя ты еще не понял суть. И лишь когда ты в пепел превратишьСвои желанья, цели и мечты,О счастье думать перестанешь ты, Тогда, от тягот жизни в сердце отрешась,Согласье с миром обретёт твоя душа.